Адыго-кабардино-черкесы



страница1/5
Дата28.10.2016
Размер0.75 Mb.
  1   2   3   4   5






А. Ж. Кафоев

АДЫГО-КАБАРДИНО-ЧЕРКЕСЫ

И
ТАЙНА

ЭТОКСКОГО ПАМЯТНИКА

НАЛЬЧИК

ИЗДАТЕЛЬСКИЙ ЦЕНТР



«ЭЛЬ-ФА»

1999


Автор датирует Этокский памятник Дука-Бек эпохой антско-готской войны IV века и определяет новую историко-географическую карту расселения антов. Он пересматривает общепринятое толкование многих терминов, которыми в про­шлом обозначались адыги: касоги, анты, зихи, булгары, аланы, арт (арда), черкесы—и делает вывод, который проти­воположен принятому в кавказоведении. А именно: пере­численные понятия не являлись этническим названием, а выражали суть отношений, в которые вступали адыгские и другие племена.

Книга адресована всем, кто интересуется проблемами происхождения адыго-кабардино-черкесов.


ISBN 5-88195-324-х

© А. Ж. Кафоев, 1999

ДВА ПАМЯТНИКА, ДВЕ СУДЬБЫ

В 70-е годы XVIII века в разных точках земли случайно обнаружи­ваются две бесценные археологические находки. Жарким летом 1779 г. рядовой французской армии, лениво копаясь в траншее в районе араб­ского села Розетты, наткнулся на камень, испещренный непонятными надписями. Ему тогда, а вероятней всего и до конца жизни, и в голову не приходило, что простой солдатской лопаткой он открыл новое направление в науке: египтологию. Французы переправили памятник в Париж, и дотошные европейские археологи, разбираясь в надписях греческого, демотического и иероглифического алфавита, стали откры­вать кафедры, отделы в научных: и учебных учреждениях, писать ста­тьи и монографии, выпускать журналы. Камень, по заключению специа­листов, оказался дороже, чем бриллианты всех известных в истории фараонов...

...Любознательные кабардинцы крестьяне-общинники не одно поколение присматривались к каменному изваянию человеческой фи­гуры на берегу мелководной Этоко, чувствуя какую-то генетическую связь с ним, пока кто-то из «большого начальства» не решил его уста­новить для обозрения отдыхающей публики у «Цветника» в г. Пяти­горске. К середине XIX века молва о «ем дошла и до Москвы. После чего памятник перевезли в подвал Исторического музея. Там он пы­лился до 80-х годов XIX века, пока на него не обратил внимание академик В. В. Латышев.

После недолгого изучения ученый заявил, что суть надписи не под­дается осмыслению, но по аналогии с манерой письма на других изве­стных памятниках его можно датировать X—XII вв. н. э.

Два равных по значимости памятника — Розеттский камень и Эток-ское изваяние (Дука-Бек), две разные судьбы: с одной стороны — известность, слава, бесконечное внимание, с другой — музейная пыль, равнодушие и бессилие ученого мира...

Безнадежно отставая от египтологии, кавказоведение только через 60 лет в лице профессионала .высокого класса Г. Ф. Турчани­нова пытается, правда относительно успешно, себя реабилитировать: делается попытка, игнорируя этническую историю Северного Кавказа раннего средневековья, прочитать текст на памятнике на основе адыг­ского языка.

В начале 50-х годов тайна загадочного памятника заинтересовала и студента МГУ, автора предлагаемого читателю издания Арсена Жебраиловича Кафоева. Я не случайно в начале своего предисловия обратился к сопоставлению судеб, казалось бы, не имеющих отно­шения друг к другу памятников истории и культуры, поскольку пред­принимаемый в те годы научный поиск Арсен Жебраилович начал с тщательного изучения опыта методики исследований европейских египтологов, консультаций отечественных дешифровальщиков египет­ских текстов академиков М. А. Коростовцева, В. В. Струве и осмыс-

3

ления глобального монографического труда профессора В. А. Истрина «Возникновение и развитие письма».



В результате — новое прочтение и интерпретация Этокского памят­ника и успешная защита диссертации на специально созданном разо­вом совете при К.БГУ.

Промежуточный, как считал Арсен Жебраилович, успех положил начало еще более плодотворной, более чем тридцатилетней работе по датировке Дука-Бека, многочисленным проблемам этнической истории адыгов, этимологии, многочисленной спорной терминологии, связанной с регионом. Автор приходит к выводам, с которыми можно спорить и не соглашаться, но не считаться нельзя. Чтобы их грамотно оспаривать или приводить аргументированные контрдоводы, нужно соответственно быть профессионально к этому готовым. Неподкрепленное фактами и теорией голое отрицание здесь бессильно.

Не умаляя значительной роли славян в мировой истории и развитии общечеловеческой культуры, А. Ж. Кафоев доказывает, что с первых веков нашей эры «антами» назывались не восточные славяне, а адыго-кабардино-черкесы.

Свое прочтение текста Этокского памятника и сопоставление его содержания с преданиями народа позволило ученому определить дати­ровку надписи 375 г. н. э., а не 1130-м, как это утверждали его пред­шественники. Причем обращаю внимание читателя и на тот факт, что не фольклорный источник «Повесть о Баксане, сыне Дауове» подтверж­дает слова надписи, а наоборот, содержание текста памятника в данном случае служит основой информации.

Ход изложения повествования и материалов книги, а также крити­ческий анализ известий древнегреческих и европейских авторов VII— XI вв. указывают на новую историко-географическую карту расселения актов. Опираясь на характеристику реальных этнических процессов в Северо-Кавказском регионе и выработку соответствующей методики исследования, А. Ж. Кафоев пересмотрел понимание терминов «касог», «ант», «зих», «булгар», «алан», «нарт», «черкес» и т. д., которыми обо­значались адыги. Отсюда — принципиально иной вывод, противополож­ный принятому в кавказоведении: все эти термины являлись не назва­ниями этноса, а выражением отношений племен, что убедительно, на нащ взгляд, подтверждается и терминологической таблицей. Уходя в глубь этногенеза при определении этимологии термина «адыге», А. Ж. Кафоев приходит к выводу, что понятия «адыге» и «хетт» — одно и то же.

Достоинство исследователя А. Ж. Кафоева как ученого в том, что он может работать с источником, будь то фольклор, к которому многие относятся снисходительно, или известия древних авторов, которых нужно суметь понять. - Читать и смотреть еще не значит увидеть.

При всем этом, если можно объяснить игнорирование А. Ж. Кафое-вым. полемики нежеланием осложнять читателю восприятие текста

4

книги, то непонятна его сдержанность в отношении оценки огромной роли тюркских племен кочевников-степняков Евразии в истории Северо-Кавказского региона.



Завершая свое предисловие, я хотел бы обратиться к специалистам, ученым и читателям с просьбой отбросить всякого рода национальные амбиции, забыть о стандартном академическом мышлении и воспри­нять данное издание как постановочное, направленное на обсуждение дальнейших перспектив развития кавказоведения.

Ахмат Мусукаев, профессор, доктор исторических наук



Рамазану, Магомеду и Владимиру моим родным братьям, погибшим на фронтах Великой Отечественной войны 1941—1945 гг.,

ПОСВЯЩАЮ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Наука не может двигаться вперед, если ее работники не будут опираться на уже достигнутые результаты. Развитие науки и состоит в том, что имеющиеся знания непрерывно обогащаются новыми иссле­дованиями, которые опираются на ранее добытое, а нередко и опро­вергают то, что недавно еще казалось незыблемой истиной, хотя оно и отражало лишь определенную ступень познания истины либо основы­валось на шатком фундаменте недостоверных и неправильно истолко­ванных фактов.

Было бы нелепо требовать, чтобы каждый исторический труд от первой до последней строки представлял новое слово в науке. Но если это труд научный, исследовательский, то автор может и должен, опи­раясь на труды своих предшественников, внести в науку что-то новое.

Данная работа насыщена духом полемики. Будете ли Вы читать книгу или нет, мне небезразлично. Но если взялись, дочитайте до конца прежде, чем начать спорить.

Я не хочу ни суда наполовину, ни предубежденных судей.

ВВЕДЕНИЕ

Неродившийся и незнающий — одно и то же.



Адыгская пословица

Более 600 лет, с первых десятилетий XIII в. до середины XIX в., об адыго-черкесах писали французы, англичане, итальянцы, голландцы, австрийцы, немцы, поляки, русские и др.

Молчали только сами адыги.

Но в 1861 г. в Тифлисе вышла в свет небольшая по объ­ему книга под названием «История атыхейского народа», Автором ее был Ш. Б. Ногмов. Он писал: «Издревле обита­ющий на Северном Кавказе черкесский народ занимает пространство от реки Терек до восточного берега Черного моря. Кабардинское племя есть самое образованное и самое знаменитое из всех многочисленных его подразделений. Язык кабардинцев считается самым чистым наречием из числа черкесского народа. На этом диалекте, как на господ­ствующем, сочинены были песни в древности джегуаками или поэтами и существуют многочисленные и разнообразные исторические предания. В этих песнях, также в рассказах, оставшихся в Кабарде, находится очень много любопытного. В них можно изображения обычаев и нравов наших предков. В песнях прославляются герои нашего отечества п повест­вуются их подвиги. В наименованиях урочищ находятся наз­вания, упоминающие важные события жизни нашего народа. Все эти драгоценные остатки старины никем еще не иссле­дованы, что побудило меня собрать уцелевшие сведения от отживших веков и представить в хронологическом порядке... Я с жадностью слушал повествования наших стариков и с течением времени успел собрать множество слышанных от них преданий и песен... Я разобрал их в отношении к исто­рическим фактам и разложил в хронологическом порядке».

Из приведенных слов Ш. Б. Ногмова следует, что его труд является систематизированным сводом адыгских преда­ний и исторических песен. Этот свод преданий полностью посвящен кавказским антам — адыго-кабардино-черкесам.

Между тем отечественная историческая, наука считает, что с первых веков нашей эры под названием «ант» были известны восточнославянские племена.

Академик Б. А. Рыбаков, посвятивший ряд своих трудов истории антов, говорит: «Если провести линию на север от

7

Азовского моря — Меотиды, то... направление на север от Меотиды в XI веке является восточным пределом земли антов, а в X веке — восточным пределом славянских племен»1.



Из такой карты вытекает вывод о том, что анты прожи­вали за пределами Северного Кавказа.

Тот же автор в более поздней своей работе утверждает, что «исходя из особенностей наших источников, бесполезно пытаться привязать термин «ант» к какой-то ограниченной территории и спорить о пределах антской земли. Под анта­ми мы должны подразумевать все восточное славянство в том несколько туманном виде, в каком оно рисовалось его южным соседям, хорошо знавшим славян и на Дону, и на Черном море, и на Дунае, но плохо представлявшим себе, как далеко простираются земли «бесчисленных племен антов» 2.

Историки высказывали и высказывают самые различные предположения относительно того, кто такие были анты, где они обитали, какую роль они сыграли в древней истории восточных славян. Однако никому из них еще не удалось увязать термин «ант» ни с одним из многочисленных славян­ских племен или же привязать этот термин к определенной славянской территории. Попытки найти этимологию слова «ант» на славянской языковой почве не дали никаких результатов, так как это слово не нашло никакого отраже­ния в славянских племенных и иных названиях, в древних славянских источниках 3.

В свою очередь, кавказоведческая наука антам (как ады­гам) никакого внимания не уделяет. В результате с сере­дины XIX в. (т. е. со времен Ш. Б. Ногмова) систематизиро­ванный свод преданий и песен, посвященных антам, остается вне поля зрения ученых.

Рассмотрим данный вопрос.

...Это случилось на четвертый день после того, как Данда-мис и Амизок стали побратимами. По старинному скифскому обычаю они смешали в чаше свою кровь и, погрузив в нее меч, стрелы, секиру и копье, одновременно отведали напиток с клятвой жить вместе и в случае надобности умереть друг за друга.



1 Рыбаков Б. Л. Анты и Киевская Русь // Вестник древней .истории.
М, 1989. № 1(6). С. 319.

2 Рыбаков Б. А. Славяне в эпоху крушения рабовладения. Очерки
истории СССР III—IX вв. М., 1958. С. 50.'

3 Филин Ф. П. Образование языка восточных славян.. М; Л,. 1962.

С. 59.


8

Десять тысяч вражеских всадников да еще тридцать ты­сяч пехоты внезапно обрушились на скифский лагерь, рас­положенный на берегу Танаиса (р. Дон). На восток, вздымая тяжелую степную пыль, потянулись телеги с награбленной добычей и пленные. Среди пленных был и Амизок.

Весть о том, что Амизок попал в плен, дошла до Данда-миса. Не раздумывая, бросился он в Танаис и переплыл на занятый врагом левый берег реки. С поднятыми дротиками воины кинулись к безрассудному скифу, но Дандамис закри­чал: «Выкуп!»

Воины отвели Дандамиса к своему вождю. Дандамис сказал, что у него нет никакого имущества, единственное, что у него есть, — это жизнь, и ее он с радостью отдаст в обмен на друга. После долгого раздумья вождь решил испы­тать Дандамиса. Он готов войти в его положение, более того, он согласен всего лишь на часть того, что осталось у Данда­миса. «На какую же?» — спросил обрадованный скиф. «Мне нужны твои глаза». И Дандамис без колебаний выдержал испытание. Он просил лишь об одном: скорее лишить его зрения, чтобы освободить побратима. Обратно он возвращался с пустыми глазницами, но радостно улыбаясь, держась за плечо освобожденного друга.

Вождь задумался. Людей, подобных Дандамису, можно одолеть в неожиданном нападении, но каков будет исход битвы? И он решил не искушать судьбу. С наступлением ночи отдал приказ отступить, предал огню телеги и бросил часть скота. Но и Амизок недолго оставался зрячим. Желая разделить судьбу друга, он ослепил сам себя. Оба они — Амизок и Дандамис — остаток своей жизни провели спокой­но, окруженные почетом и вниманием соплеменников. Еще при жизни они стали легендой, и легенда эта передавалась из уст в уста в бескрайних скифских степях и в конце до­шла до древних греков. Спустя много веков, писатель Лукиан увековечил ее в одном из своих сочинений.

Древние греки любили писать о скифской дружбе, испы­тывая при этом некоторый комплекс неполноценности. Слиш­ком разительно отличалась она от того, что они привыкли наблюдать у себя на родине. У скифов же человек назывался побратимом и другом не потому, что он был приятелем на пирушках, сверстником или соседом, а потому, что в случае тяжелых испытаний на него можно было положиться больше, чем на самого себя. Дружбой дорожили, друзей ревновали. Судя но источникам, побратимский союз, максимум, мог быть заключен между тремя скифами, ибо тот, кто имел много друзей, казался скифам блудницей, потому что дружба, раз­деленная между многими, не могла быть прочной. Все это не

9

Походило на разъедающий чувства и рассудок корыстный расчет в отношениях между людьми в греческих полисах. Правда, и грекам были известны примеры верной и пламен­ной дружбы. Недаром же в их театрах шли пьесы великого Еврипида, воспевшего дружбу сына Агамемнона Ореста с Пиладом. Недаром же читали они «Илиаду» и восхищались дружбой Ахилла и Патрокла. Но подобные примеры каза­лись грекам преданиями давно минувших дней. Собствен­но говоря, так оно и было. У скифов же побратимство было не просто актом сугубо личных взаимоотношений, но и не­маловажным институтом всей общественной жизни.



...Дружба, любовь, семейные привязанности. Кажется порой, что они родились вместе с человеком, всегда сущест­вовали в неизменном виде, и различия, если имеются, носят индивидуальный характер.

Этнография и социология свидетельствуют, что это не так. С момента своего появления на земле человек всегда жил в обществе, будь то небольшая группа питекантропов, в которой царили порядки, кое в чем напоминавшие обязьяньи, или высокоразвитая цивилизация с ее сложными и противоречивыми установлениями. И любое общество все­гда ставило и ставит границы свободной воле и выбору че­ловека, хотя никогда не отменяет их полностью. Очень часто упускают из виду, что менее всего свободным человек был в первобытном обществе. Вся его жизнь от рождения до смерти была определена наперед уже самим фактом его принадлежности к замкнутому мирку общины, в которой жили он и его сородичи. Она была подчинена устоявшемуся тысячелетиями и освященному традицией распорядку. Все члены его семьи, рода, общины были своими; они были свя­заны обязательствами безусловной взаимопомощи и под­держки. Личные симпатии и антипатии тут значения не имели. За границами общины начинался внешний мир, часто враждебный и всегда чужой. В Меланезии бывали слу­чаи, когда человек ни разу в жизни не видел моря, хотя все они проживали в деревне, находящейся от него в каких-нибудь двадцати минутах ходьбы.

Для индивидуальной дружбы в первобытном обществе почти не оставалось места.

В эпоху разложения первобытного общества личные свя­зи между людьми, основанные на прежнем родстве, на сов­местном труде, на жизни в одной деревне, которая была це­лым миром, рушились и уходили в прошлое. Сородичи и со­племенники жили теперь разбросанно, они уже не были рав­ны между собой, как прежде, и далеко не всегда и не во всем могли полагаться друг на друга. И сам человек теперь

10

изменился, и жизнь стала гораздо сложнее. Люди стали те­перь более подвижными, меняли местожительство, участво­вали в далеких набегах, походах и переселениях. Они всту­пали в различные отношения со значительно большим кру­гом лиц, чем прежде. Человек искал новые точки опоры в становящемся все более эгоистичном мире, искал новые ли­нии защиты, способные оградить его интересы. И впервые открыл для себя дружбу как свободный и добровольный союз людей, не связанных ни кровным родством, ни сосед­скими узами, ничем, что не зависело бы от них самих, а единственно взаимным уважением и симпатией. И еще ве­рой друг в друга.



Тогда он поставил ее выше прочих человеческих при­вязанностей, выше даже семейных уз: общество, находив­шееся в состоянии разброда, терявшее старые ценности и идеалы и еще не успевшее приобрести новые, как бы при­знало дружбу одним из важнейших устоев, а специальные магические обряды, сопровождавшие ее заключение, вроде тех, которые совершили Амизок и Дандамис, должны были сделать ее более прочной и неразрывной.

Возникшее государство не терпело ни инициативы, ни своеволия своих подчиненных. Государство (власть) взяло на себя защиту интересов членов общества, а заодно и регла­ментацию их поведения: связи между людьми, основанные на равенстве, все более вытеснялись другими, основанными на господстве и подчинении. Но из сказанного вовсе не сле­дует полагать, что практика заключения побратимских сою­зов могла сойти с исторической арены, потеряв свою силу.

Побратиме кие союзы путем принятия соответствующей клятвы заключались не только скифами. «Когда, — говорит одно адыгское предание, — князь Хатажуко и Шужей пос­сорились, чтобы примириться, Хатажуко отправился к Шу-жею. После ласкового разговора о разных предметах и поли­тических отношениях он стал уверять Шужея о постоянном своем к нему расположении и братской любви. В ответ на это обрадованный лаской князя старик Шужей сам предло­жил для утверждения братского союза и верности обета от­правиться в Жулат и там, по древнему обычаю, после клят­вы в дружбе переломить надвое стрелу. Князь Хатажуко прибыл к этому месту с князем Шужеем; они обоюдно пере­ломили стрелы и отправились обратно со своими слугами» (цит. по кн.: Ш. Б. Ногмов. История адыгейского народа).

В данном случае, заключив клятвенный союз (подобно Амизоку и Дандамису), Хатажуко и Шужей превратились в побратимов, союзников, то есть в касогов (по-адыгски — къушIуэгъу).

11

На первый план такой союз выдвигал общность граждан­ских интересов. Участники такого союза свою свободу и экономическую самостоятельность не теряли. Став же соклятвенниками (касогами), они решительно поддерживали и оказывали друг другу взаимную помощь во всем. Особен­но ярко проявилось побратимство в строго соблюдавшемся обычае кровной мести. Всякое покушение извне на одного из соприсяжников рассматривалось как обида, нанесенная обоим побратимам.



С усложнением общественной жизни заключавшиеся сою­зы между индивидуумами переросли свои рамки и далее стали заключаться между лицами и целым кланом.

«Человека, переходящего к ним (то есть к адыгским пле­менам) из другого племени, по каким бы то ни было обстоя­тельствам, какого бы рода или звания, с семейством или без семейства, — писал Хан Гирей, — должно принимать в со­члены того рода, к которому беглый явился, и водворять его, дав ему для этого необходимое вспомоществование, при­ведя причем к присяге, состоящей в том, чтобы быть верным своему обществу и исполнять того рода или фамилии условия» (цит. по кн.: Б. А. Гарданов. Общественный строй адыгских народов (XVIII — первая половина XIX века).

Адыгское «соприсяжничество» явилось формой искус­ственного родства, которое позволяло расширять числен­ность рода за счет включения посторонних лиц, которые в силу этого обычая приравнивались к кровным родствен­никам. В то же время оно позволяло обезопасить членов ро­да от возможных посягательств со стороны и поддерживать общественный порядок.

Сообщение Хан Гирея повторяет Г. Новицкий: «Лицо или беглец, который предполагает поселиться в горах, не­медленно по прибытии (к адыгам) должен просить покрови­тельства и объявить свое намерение принять их обряд; в сем случае он делается безопасным, приводится к присяге и дает обязательство вести себя сообразно с обычаями адыге. В заключение присяги вступающий в число присяжных братьев прикладывает к челу своему Ал-Коран. С сего вре­мени он равняется со всеми коренными жителями, права и собственность обеспечиваются, и он принимается всеми как товарищ и брат».

Как видно из этого сообщения, народ принимал в свой круг каждого пришельца и усыновлял его: пришелец при­сягал быть верным клану (роду), к которому приставал, а тот (клан), со своей стороны, тоже присягал охранять безопасности нового своего члена. Клан, объединенный в одно целое общими выгодами и клятвами, составлял один

12

союз, каждый член которого приобретал силу с помощью соприсяжников (тхьэрыIуэгъу).



Принятый в союз соприсяжник, с одной стороны, должен был строго подчиняться всем правилам рода... и действо­вать солидарно со всеми членами данного собратства, а с другой стороны, пользоваться всеми правами сородича и мог полностью полагаться на поддержку принявшего его рода, обеспечивая и гарантируя интересы каждого члена.

Имеющиеся адыгские этнографические материалы сви­детельствуют о том, что побратимские (касожские) союзы заключались не только между одной личностью и целым родом (кланом), но и между разными обществами. Сохра­нилось (очень позднее по времени) описание обряда заклю­чения такого побратимского союза у одного из адыгских аристократических племен — у темиргоевцев, что указывает на то, что обычай соприсяжничества был распространен­ным явлением у всех племен, в том числе и у кабардинцев.

Обряд заключения побратимского (касожского) союза у темиргоевцев сводился к следующему: «Собирались жители двух аулов, имеющие желание вступить в «клятвенное об­щество» «къушIуэгьу» (касог), на условленном месте и ста­новились друг против друга. Затем выходил из числа жи­телей одного аула почетнейший мужчина, а из числа жи­телей другого — почетнейшая женщина, и вторая перед лицом всех собравшихся усыновляла первого известным способом молочного усыновления взрослых (т. е. давала мужчине прикоснуться губами к своей груди.—А. К.); при этом он говорил: «С этого дня я буду твоим сыном». Потом почетные представители послов от аулов менялись и повторялась та же самая церемония с другой парой. После этого выходило от каждой группы по несколько муж­чин на середину между стоящими группами и на виду у всех клялись па Коране, что они и все однофамильцы обя­зуются оказывать друг другу во всем взаимную помощь» (цит. по кн.: В. А. Гарданов. Общественный строй...).

С момента принятия клятвы участники описанного об­ряда становились побратимами, т. е. касогами — къушIуэ-гъу — къуэшэгъу, т. е. соприсяжниками, соклятвепниками, союзниками, побратимами.

Здесь нетрудно распознать искусственный характер соз­дававшегося союза. Участников описанного обряда связы­вали уже не столько кровнородственные узы, сколько отно­шения искусственного родства. Пребывание адыго-кабар-дино-черкесов в искусственном родстве обозначалось сло­вом «касог». Это слово состоит из двух частей — кас + or, где «кас» — (къуэш) —брат, «ог» (Iуэгъу) —соклятвенник,

13

побратим (ср.: тхьэрыIу+гъу — божественный соклят-венник).



Эквивалентом термина «ог» (Iу’гъу) в тюркских языках является «ант» — клятва, присяга, в монгольском «and» — «анд», «anda» — «анда» — союзник, побратим 4.

Следует иметь в виду, что в Прикаспии и на Северном Кавказе исстари были широко распространены иранские язы­ки. В связи с этим подчеркнем, что эквивалентом (синони­мом) перечисленных терминов (ог, ант, анда) является иран­ское слово «арт», «арта».

Термин «арт», «арта» был одним из важнейших религиоз­ных понятий иранского мира, культовым термином, «боже­ством», олицетворением Света, Правды; др. перс, «арта» —

«арт» — клятва, «авест»; asa, осетин, «ард», первона­чально — божество, которым клянутся 5.

Итак, в прошлом адыго-кабардино-черкесы обозначались разными терминами, которые являлись словами синонима­ми (эквивалентами).

Исходя из эквивалентности перечисленных терминов (ог, ант, арт, арта), воспользуемся тюркским термином «ант» и проанализируем предание адыгского народа «Повесть о Баксане, сыне Дауове», где адыги представлены под тюрк­ским названием «ант».



4 Филин Ф. П. Образование языка восточных славян. М; Л.. 1962.
С. 61,

5 Основы иранского языкознания. М., 1979. С. 280.

  1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница