А. Н. Дмитриев Прошлое нашего прошлого



Скачать 317.55 Kb.
Дата31.10.2016
Размер317.55 Kb.




А.Н. Дмитриев
Прошлое нашего прошлого

Историческая культура – понятие относительно новое, устойчиво вошедшее в лексикон гуманитариев только в последние десятилетия. Между тем, сам феномен сложного и иерархического единства представлений о прошлом, аккумулируемых и транслируемых в коллективном опыте человечества, едва ли не так же древен, как письменные практики первых цивилизаций. 1980--2000-е годы стали временем подлинного бума «исторической памяти» – количество публикаций, связанных с этой темой и сопутствующими категориями прибавляется в каждой стране практически ежемесячно, если не ежедневно. Внимание и интерес к сюжетам прошлого, актуально присутствующими в жизни того или иного современного сообщества обычно сосредоточен на «горячих» и спорных сегодняшних проблемах (в разных регионах мира связанных более всего с наследием Второй мировой войны, или расовой сегрегацией и колониальным прошлым, но также и с памятью о минувшей социалистической эпохе). В отличие от публицистов и журналистов ученые стали вести речь и о более широком понимании проблематики исторической памяти – речь зашла о составе и операциональных блоках, тех или иных когнитивных и идеологических модусах понимания истории не только «здесь и сейчас», но также и в прежних обществах и цивилизациях1. И понятие «историческая культура», учитывающее немецкий послевоенный опыт «переработки прошлого» -- как раз и способствовало переосмыслению уже опробованных историографических канонов. Была поставлена задача показать эволюцию «высокой» исторической традиции и академической науки с развитием неспециализированного знания о прошлом, осмыслить взаимосвязи многообразных исторически контекстуальных форм и практик присвоения и освоения минувшего2.

Очень большую роль в обновлении критических представлений о формах и способах присутствия истории в европейском (по преимуществу) культурном и политическом сознании сыграли работы, представленные в известном сборнике под редакцией Эрика Хобсбаума и Теренса Ренджера «Изобретение традиций» (1983)3. «Удревнению» проблематики памяти и расширению употребления понятия «коммуникации» в сфере исторических исследований способствовал цикл трудов Яны и Аллейды Ассман4. Все эти перемены повлияли на представления о характере и структурах исторического сознания. Бывшее ранее (особенно в отечественном обиходе) категорией преимущественно социально-философской, теперь оно стало употребляться в более тесной связи с проблематикой историописания (в том числе взятого и в более обширной перспективе – от локального до национально-государственного и общерегионального, вплоть до глобальных масштабов)5. Понятие «историческая культура» в отличие от всеохватного исторического сознания акцентирует как раз институциональный и рефлексивный, сознательно направляемый («культивируемый») аспект представлений о прошлом. Недаром, особенно в современной немецкой традиции проблематика исторической культуры обсуждается в прямой связи с вопросами не только идеологии, но и культурной политики, политики образования, и даже школьной дидактики6.

Понятие исторической культуры охватывает многообразные отношения между профессиональной историографией и более обширной сферой общественных представлений об истории (историческим сознанием) в разные эпохи и периоды7. Притом характер этих взаимодействий понимается не как однонаправленный процесс продвижения от сознания «вообще» – к науке, исключительно в плоскости академизации и критического пересмотра повседневных, массовых или обыденных представлений о прошлом. Пространство исторической культуры начиная с XIX века также непременно включало в себя и сферу обратных связей -- область популяризации, распространения и «переприсвоения», своеобразного переписывания истории, транслируемой «сверху» (точнее из политического, идеологического или символического центра, столицы, университета и т.д.). Кроме того в «зазоре» между профессиональной историографией и историческим сознанием общества располагается и деятельность многочисленных исторических, археологических, краеведческих и этнографических обществ, а также полулюбительских общественных объединений и организаций, связанных с изучением прошлого. И, разумеется, сама сфера исторического знания того или иного общества будет заведомо шире чем область академической исторической науки в этой же стране или регионе.

В отечественной науке представления об исторической культуре, ее составе и специфике начали складываться относительно недавно (особенно важную роль тут играют коллективные начинания, связанные с оформлением интеллектуальной истории как особой субдисциплины и деятельность Российского общества истории идей во главе с Л.П. Репиной)8. Интересно обратить внимание на то, что пока большинство российских работ по проблематике исторической культуры (и круг авторов, эксплицитно это понятие использующих) связаны преимущественно с зарубежной тематикой и прошлым скорее «иных» стран, нежели России9.

Разумеется, наше исследование, выполненное коллективом авторов в форме очерков, не является первооткрывательским – оно продолжает те труды, посвященные преимущественно истории исторической науки в нашей стране, которые уже давно сложились в устойчивые историографческие жанры и традиции (особенно отметим противоположные по заданию и замыслу капитальные труды, как «Главные течения русской исторической мысли» Павла Милюкова и уже советскую «Русскую историографию» Николая Рубинштейна10). Вместе с тем замысел книги – принципиально иной, чем очередная ревизия или даже расширение привычной историографической работы: для нас принципиально важно представить академическую или университетскую науку о прошлом в контексте различных других форм общественного сознания, связанного с историей (от гимназического образования до живописи или романистики). Кроме того, «отчуждающий», неканонический взгляд на историческую науку с точки зрения ее организационных форм, техник производства знания или практик культурного бытования исторического знания был значим для нас именно желанием выйти за пределы стандартной и внутрицеховой историографической оптики. Ведь в историографических повествованиях вне зависимости от симпатий или пристрастий их авторов, приоритет и до сих пор безусловно принадлежит нарративу кумулятивного, и внутренне беспроблемного накопления и уточнения силами разных исследователей общего и устоявшегося корпуса сведений о прошлом (даже включая общепризнанный и очевидный факт борьбы и соперничества разных школ11).

Задача предлагаемого сборника – проследить пути формирования исторической культуры, а также приращения, упорядочения и регламентации исторического знания в императорской России. Акцент сознательно будет сделан на проблематику XIX столетия, когда и научные и «корпоративные» (дворянские и официально-государственные), а также массовые представления о прошлом достигли уже достаточного зрелого и отрефлексированного состояния и уровня. Однако опирались эти представления на давний фундамент исторических образов и знаний о минувшем в Средневековой Руси, весьма существенно ревизованных во времена Петра Первого и в последующие десятилетия.
Первая часть книги посвящена проблематике исторического знания в императорской России.

Понимание прошлого в древней и допетровской Руси в последней время стали предметом пристального внимания историков (В.М. Живова, И.Н. Данилевского, А.Л. Юрганова, К.Ю. Ерусалимского), отмечавших своеобразие и поэтику летописного текста и характер переосмысления восточнославянскими авторами библейского сказания применительно к событиям и обстоятельствам своего прошлого12. Восприятие минувшего своей страны и иных государств и народов в XVIII веке развивалось уже на принципиально иных основах. Недавняя полемика вокруг специфики историографического наследия В.Н. Татищева (в связи с книгой А.П. Толочко13) подчеркивает сложный характер конструирования истории в российском XVIII веке, часто далекого от современных исследовательских критериев и установок В очерк А.Б. Каменского о Миллере детально раскрыта вся проблематичность утверждения принципов критической историографии в российском академическом сообществе того времени14. В статье Л.П. Репиной показано становление Грановского в качестве не только крупнейшей фигуры российской медиевистики и всеобщей истории15, но и как образца поведения университетского человека и историка per se для более широкой культурной среды и для последующих веков (эта его репутация поддерживалась в историческом сообществе и после 1917 года).

Но становление профессиональной историографии в России было невозможно без распространения исторических знаний в образованной среде – в домашнем воспитании16 и особенно в учебном деле17. Преподавание истории в средней школе и гимназии на материалах рассматривается в статье Н.Г. Федоровой в важном «остраняющем» повороте – предметом особого внимания автора становятся не весь учебный процесс в целом или только транслируемые в нем ценности и образцы, но именно учебные тексты18. Притом учебники по всеобщей истории задавали рамку для интерпретации также и российского прошлого, когда свое постигалось широко и разнопланово -- на фоне чужого. Позже ведущими текстами по отечественной истории станут книги знаменитого Д.И. Иловайского19. Патриотические и порой верноподданнические установки Иловайского станут затем предметом иронического изображения и пародирования в русской литературе (например, у авторов «Сатирикона» уже в начале ХХ века). Во второй половине XIX века тексты исторических пособий все чаще пишут сами профессиональные историки первого ранга – вроде С.М.Соловьева или С.Ф. Платонов, учебные тексты по всеобщей истории создают также П.Г. Виноградов, Р.Ю. Виппер и Н.И. Кареев20.

Регламентация учебного дела была только одной из сторон становящегося механизма государственного регулирования исторического знания. Через выработку базовых параметров университетского устава, установление численности и соотношения кафедр по факультетам и в академиях государство (а точнее -- ведомство народного просвещения) определяло и общие параметры, формальный состав исторической науки, характер воспроизводства преподавательского корпуса.

Важность работы А.П. Толочко – в том, что он показывает всю сложность и многосоставность восприятия Киевской Руси при переходе от конструкций имперских в ходе полемики Михаила Погодина и Михаила Максимовича на страницах славянофильских журналов и научной периодики сразу после смерти Николая I. конструирования прошлого тогдашней Малороссии Уже через несколько десятилетий и особенно интенсивно к концу XIX века многие ранние опыты написания местной истории окажутся переиначены и «национализированы» задним числом в деятельности пропагандистов украинского национального возрождения21. Точно также обращение к еврейской историографии, к занятиям татарскими древностями или к прошлому народов Закавказья во второй половине XIX века существенно расширяют прежний «мейнстрим» историографического канона (от Карамзина к Ключевскому)22. Этот имперский контекст, разнородность а порой и несводимость локальных историй разного уровня в одну законченную и согласованную картину общего прошлого разных слоев населения и этнических групп привлекает первостепенное внимание новейшей историографии23 (см. также статьи В. Боярченкова и Н. Родигиной во втором разделе монографии). Особенно проблематичным с 1880-х годов становится описание прошлого юго-западных территорий, которое станет переосмысляться в ряде работ авторитетных историков (особенно у Михаила Грушевского) сквозь призму идеи непрерывности украинской истории, в противоположность «привычной схеме» русского исторического процесса24. Однако в первые десятилетия XIX столетия местные версии исторической памяти были весьма далеки от канонов этого будущего национального нарратива. В перспективе связей профессиональной науки и общественного сознания 1860-х годов важно учитывать «левославянофильские» труды историка М.О. Кояловича, связанного с западно-русскими (белорусскими) землями и противостоянием там «польскому элементу»25. Коялович одним из первых сознательно и последовательно рассматривал развитие исторической науки как составную часть эволюция общественного самосознания – как сознания национального. Эту же идею, но с обратным идеологическим знаком (в русле либеральной трактовки «русского общества») проводил в «Главных течениях русской исторической мысли» в начале ХХ века и Павел Милюков.

Особенно активным процесс развития исторической науки «вширь» стал в пореформенные годы (см. публикуемую в книге статью воронежского исследователя В.И. Чеснокова26). Важными моментами такой трансформации и «созревания» исторической науки стало расширение историографической работы, выделение ее в отдельную отрасль науки (как свидетельство ее растущей автономизации) – особенно в работах петербургского историка К.Н. Бестужева-Рюмина и его московских коллег27. Известная работа киевского профессора В.С. Иконникова «Опыт русской историографии» (1884) осталась скорее уникальным по полноте и всеохватности детальным обзором источников и литературы по русской истории. Этой же тенденции к самостоятельности отвечало и сосредоточение работы университетских преподавателей на поиске и осворении нового знания совместно со студентами – в специализированных семинариях (с их формальными и неформальными режимами коммуникации и воспроизводства28). Эти механизмы и практики стали предметом специального рассмотрения в статье А.В. Антощенко и А.В. Свешникова. Вместе с тем сохранялась и общественная востребованность исторического знания даже в его специализированной форме – когда такие, казалось бы, внутренние перемены в корпорации, как защиты диссертаций или назначения новых профессоров становились знаковыми событиями в жизни всего местного образованного общества (предмет специального исследования у Д. Сандерса29).

Общий ход автономизации и специализации исторического знания затронул также и область вспомогательного исторического знания. Уже с 1770-х годов начинается систематическая деятельность по изданию источников по российской истории (стараниями Н.И. Новикова30). Другим важным шагом по пути профессионализации исторической науки станет деятельность Археографической экспедиции (во главе с П.С. Строевым) в 1826--1834 гг., а позднее -- и Археографической комиссии, работающей на постоянной основе при Министерстве народного просвещения с 1837 года31. Одним из главных площадок поиска историка во второй половине XIX века постепенно становятся ведомственные архивы (в первую очередь, архив коллегии Министерства иностранных дел и Московский Архив Министерства Юстиции32). С 1804 года действует Общество истории и древностей российских33 при Московском университете (с 1837 года -- Императорское)34. Важнейшим центром изучения отечественной истории остаются университеты и Академия наук (а также Российская Академия, вошедшая в ее состав в 1841 году) – помимо собственно российской истории, сферой занятий профессоров иакадемиков, младших преподавателей и адъюнктов, значимых для научной реконструкции прошлого в его максимальной полноте, были также всеобщая история, археология, востоковедение, византинистика и исследования античности (в том числе на материалах Северного Причерноморья)35.

Специальным изводом профессионального знания о прошлом в дореволюционной России оставались две отрасли, важнейшие для государственного и идейного строя Российской империи -- сферы военной и церковной историографии (последней посвящена в нашей монографии статья Н.К. Гаврюшина36). Обе они к тому же были и доменами особой, корпоративной памяти, которая находилось в ведении специальных ведомств (военного министерства, генерального штаба или Священного Синода и сети духовных академий). Однако к концу XIX века общий процесс распространения и демократизации знания о прошлом распространился и на эти области, результатом чего стало возникновение Военно-Исторического общества, открытие музея Суворова и увековечение важнейших сражений (от Куликова поля до памяти о Русско-Японской войне)37, а также развертывание работ по церковной археологии, сохранению и реставрации памятников. Все это касается другой важнейшей темы воссоздания прошлого – проблематики исторического сознания.

Отметим, что развитые представления о прошлом в допетровской Руси оставалось достоянием немного круга образованных людей и не имели еще секулярного характера, связанного с идеями общественного целого (а государственные, территориальные или этноязыковые начала или особенности так или иначе определялись через конфессиональную исключительность православного вероисповедания).

Необходимо иметь в виду, что в допетровский период какие- либо исторические сведения общенационального характера вообще были достоянием крайне ограниченной группы грамотных людей, но и их знания не отличались сколько-нибудь систематическим характером, поскольку даже русские летописи были им недоступны. Для элитарных слоев Московской Руси история сводилась по большей части к истории рода, имевшей утилитарное значение в плане определения места лица на социальной лестнице. Можно утверждать, что в русском обществе допетровского времени в принципе отсутствовало какое-либо целостное представление об истории собственной страны. Создание общенациональной истории было, таким образом, по существу вообще обретением Истории и воспринималось как часть процесса превращения России в «политичное» государство.38

Степень и характер произошедших в первой четверти XVIII века перемен и предопределили восприятия в последующем к прошлого России (как «старой» так и «новой») прежде всего через оценку фигуру и наследия Петра Первого39; характерна в этом смысле популярность полулюбительского многотомного жизнеописания Петра, выполненного выходцем из купеческого сословия И.И. Голиковым (1735-1801), и в первые десятилетия XIX столетия. Для появления «Истории государства Российского» Карамзина были необходимы десятилетия собирательской и публикаторской деятельности И.Н. Новикова, кружков А.И. Мусина-Пушкина и позднее -- Н.П. Румянцева и его кружка40. Но для восприятия этого сочинения более широким кругом читателей (предмет исследования в статье В.С. Парсамова) была также необходима своеобразная историзация сознания образованных слоев и та рефлексия по поводу недавнего прошлого, которая была воплощена в дворянской памяти «золотого века» о событиях XVIII столетия -- через призму войн с Наполеоном и заката царствования Александра I (см. очерк Т.А. Сабуровой)41. Перемены в историческом сознании коснулись не только дворянского общества двух столиц, но и публики провинциальной42. И именно региональному измерению исторического сознания посвящены помещенные в монографии очерки В.В. Боярченкова. Созданные в 1820--1830-е годы специальные исторические общества и комиссии связывали деятельность исследователей и ревнителей просвещения в разных частях империи43.

Наряду с публикацией обширного источникового материала важнейшую роль в развитии исторического сознания играли «толстые» журналы – литературно-публицистические ежемесячники (предмет внимания Н.Н. Родигиной). С 1860-х годов появляется и специализированная историческая пресса (журналы «Исторический Архив» П. Бартенева и «Русская старина» М. Семевского)44. Уже в 1880-е гг. круг исторических журналов и изданий пополняется как за счет специализированной периодики (включая органы различных обществ и вплоть до общеведомственного «Журнал министерства народного просвещения»)45, так и путем расширения идеологического репертуара журналов, посвященных прошлому, как в правую сторону, так и в особенности – в левую46.

Развитие и усложнение российского исторического сознания второй половины XIX столетия было невозможно без задействования специализированных структур сохранения и воспроизводства памяти о прошлом – мы имеем в как архивную отрасль, так и сферу археологических изысканий и консервации, а также выставочно-музейную деятельность (эти последние области стали предметом содержательного очерка А.В. Топычканова). В перспективе истории понятий особенно интересно обратить внимание на непривычно широкое для ХХ века употребление в предыдущем столетии понятия археология. Богатый материал для сопоставительного анализа в плане истории специализированных отраслей исторической науки дают программы специального Археологического Института в Санкт-Петербурге и обширные материалы дискуссий на Археологических съездах, где немалую роль играли споры об охране памятников в самом широком смысле, включая архивные, а не только материальные данные47. Именно на Археологическом съезде Н.В. Калачов впервые предложил попытки централизации архивной отрасли (плодом его усилий стал не только Археологический Институт в Петербурге), но и создание сети специальных губернских архивных комиссий – после 1884 года48. А на XI Археологическом съезде в Чернигове в 1899 году по докладу Д.Я. Самоквасова развернулась дискуссия, очень важная в плане будущей истории организации архивного управления и консолидации архивной общественности (в первую очередь вокруг Союза архивных деятелей и академика А.С. Лаппо-Данилевского)49. Следующая глава тут начнется с организации Центрархива с ближайшем участием и при немалой поддержке большинства ученых «старой школы» в Петрограде в 1918 г.
Самым непосредственным путем «обработки» знания о прошлом стала деятельность цензурного ведомства50, которая распространялась и на публикации по русской истории (самой громкой в этом смысле станет история с Осипом Бодянским и запрещением издания Флетчера в «Чтениях Общества истории и древностей российских»51). Помимо общих параметров работы цензуры, очерченных в статье И.М. Чирсковой, контроль распространялся и на изыскания петербургской Археографических комиссии52.

И тут вновь особенно важно подчеркнуть не только очевидные расхождения и полярность левой и правой историографических традиций дореволюционной России, но и некоторые важные структурные сходства. Представители как правой, так и левой общественности обращалась к российской истории как важному средству легитимации и утверждения своих базовых постулатов (включая юбилеи и различные торжества) – с характерным выбором фигур-протагонистов и антагонистов, Сусанина53 или Пестеля, Чернышевского54 или Суворова. Публикуемая в сборнике статья В. Каплан особенно интересна тем, что обращается к совершенно недостаточно изученной – и, как показывает автор, внутренне противоречивой -- консервативной пропаганде массового исторического знания55. Начало ХХ оказалось временем роста интереса к «своему» прошлому в левых кругах и широкой «интеллигентской» общественности, от умеренных до радикалов56. Тут стоит отметить не только труды профессиональных историков или, напротив, публицистов, пишущих на исторические темы (достаточно указать на занятия историей русской общественной мысли Р.В. Иванова-Разумника и Г.В. Плеханова57), но обратить внимание на становление в 1900—1910-е гг. специфического слоя неакадемических историков, часть которых в будущем составит костяк советской историографии (от Б. Сыромятникова и В. Пичеты до М. Покровского и В. Волгина)58. При этом сознание многомиллионной крестьянской массы менялось довольно медленно и едва ли было в полном смысле слова «исторично» (хотя едва ли стоит представлять его базисную структуру в виде некоего по сути неподвижного инварианта)59.


Завершающий раздел книги посвящен проблематике исторического воображения – теме, для нашей историографии все еще малоизведанной. Открывается раздел обширной статьей Е.А. Вишленковой, посвященной проблематике исторической живописи и «наглядных» представлений о прошлом первой половины XIX века. Эта тема рассматривается в более широком контексте эволюции визуальной культуры Российской империи

Парадоксально, но такое благодатное поле перспективных исследований, как отражение русской истории в русской литературе в XIX – начале ХХ веков оказывается при ближайшем рассмотрении едва возделанным60. Даже классические произведения, от «Марфы Посадницы» Карамзина и «Истории пугачевского бунта» Пушкина61 до «Войны и мира» и драматической трилогии А.К. Толстого62 не получили сколь-либо систематического общего освещения в филологической литературе и явно недостаточно изучается и историками. Публикуемая в монографии статья Е.Н. Пенской (часть ее более обширной работы) – одна из немногих попыток такого рода синтеза, которые не может не быть выборочным. Стоит указать лишь на некоторые потенциальные сюжеты: важность регионального (и шире -- национального) нарратива внутри общего исторического повествования в отечественной литературе (например, произведения Н.И. Костомарова и П.А. Кулиша), нередкое сочетание в авторском мировоззрении и стиле подходов ученого и беллетриста, формирование новых горизонтов исторического письма в рамках культуры «Серебряного века», в первую очередь у Мережковского (с его изображением событий начала XIX века, например, спорил Кизеветтер)63. Для адекватной реконструкции темы исторического воображения не обойтись без детального и исторически варьирующегося анализа фигуры реципиента, потребителя исторических текстов и формул самого разного жанра64 – в спектре от «имперского» читателя или слушателя, зрителя до революционно ориентированного «сознательного» рабочего или интеллигента (тут явно прослеживается связь с тематикой статьи В. Парсамова, написанной на материале начала XIX века)65.

В то же время на полюсе популярного исторического сознания (начиная, пожалуй, с юбилея тысячелетия России) постепенно кристаллизуются основные структуры и модусы идеологической мобилизации истории (рассмотренные в частности, в статье К.Н. Цимбаева).

Как продолжение изучения юбилейной мобилизации можно читать статью С.В. Еремеевой о монументальных практиках коммеморации66. В известном смысле сама художественная пропаганда на материале прошлого, уже вполне сложившаяся в ходе Первой мировой войны и обращенная к максимально широким общественным слоям67, закладывала основы ранней советской исторической культуры (в которой был так велик художественный, особенно авангардно-креативный элемент). И в области профессиональной исторической науки уже в 1920-е годы стал задействоваться объяснительный потенциал и подходы, накопленный оппозиционной – народнической, эсеровской и социал-демократической -- историографией в дореволюционные годы68. Вместе с историческим сознанием революционного плана (центрированном на «освободительном движении» и классовой борьбе) и леворадикальным историческим воображением69, такая наука станет одним из оснований советской исторической культуры. Но там будут работать уже совсем иные модусы профессионализма в соотнесении с массовым историческим просвещением и самосознанием (от работ Покровского и Каутского до «Краткого курса» истории ВКП(б) и сочинений Б.Д. Грекова и М.В. Нечкиной). Но это уже будут механизмы выработки совсем другого – хотя также вполне нашего – прошлого, призванные либо вовсе перечеркнуть, либо в корне видоизменить очень схематично рассмотренную нами двухвековую традицию.





1 Хаттон П. История как искусство памяти / Пер. с англ. СПб., 2003; Лоуэнталь Д. Прошлое – чужая страна / Пер. с англ. СПб., 2004; Савельева И.М., Полетаев А.В. «Историческая память»: к вопросу о границах понятия // Феномен прошлого / Ред. И.М. Савельева, А.В. Полетаев. М., 2005. С. 170–220.

2 Cм. одну из первых серьезных попыток использовать категорию исторической культуры: Guenée B. Histoire et culture historique dans l'occident Médiéval. Paris, 1980 (Пер. на рус. яз.: Гене Б. История и историческая культура средневекового Запада. М.: Языки славянской культуры, 2002).

3 Hobsbawm E.J., Ranger, T. (eds.) The Invention of Tradition. Cambridge, 1983.

4 Ассман Ян. Культурная память. Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М.: Языки славянской культуры, 2004; Holtorf Cornelius. Geschichtskultur in ur- und frühgeschichtlichen Kulturen Europas // Der Ursprung der Geschichte / J. Assmann and K.E. MüllerStuttgart: Klett-Cotta. 2005. S. 87–111, 292–300; Fischer Thomas E. Geschichte der Geschichtskultur. Über den öffentlichen Gebrauch der Vergangenheit von den antiken Hochkulturen bis zur Gegenwart. Köln, 2000.

5 Ср.: Левада Ю. Историческое сознание и научный метод // Философские проблемы исторической науки. М., 1969. С. 186–224; Барг М. Эпохи и идеи: Становление историзма. М., 1987; Барг М.А., Авдеева К.Д. От Макиавелли до Юма: становление историзма. М.: ИВИ РАН, 1998. См. важный обобщающий труд: Erinnerung, Gedächtnis, Wissen. Studien zur kulturwissenschaftlichen Gedächtnisforschung / Günter Oesterle (Hg.). Göttingen, 2005.

6 Geschichtskultur. Theorie – Empirie – Pragmatik / Bernd Mütter, Bernd Schönemann, Uwe Uffelmann (Hg.) Weinheim, 2000.

7 Rüsen Jörn. Was ist Geschichtskultur? Überlegungen zu einer neuen Art, über Geschichte nachzudenken // Jörn Rüsen, Theo Grütter, Klaus Füßmann (Hrsg.): Historische Faszination. Geschichtskultur heute. Köln u.a., 1994. S. 3–26; Woolf Daniel. The Social Circulation of the Past: English Historical Culture, 1500–1730. Oxford, 2003.

8 Репина Л.П. Историческая культура как предмет исследования // История и память: историческая культура Европы до начала нового времени / Ред. Л.П. Репина. М.: Кругъ, 2006. С. 5–18.

9 Уваров П.Ю. Россия в роли «великой историографической державы» // Национальные гуманитарные науки мировом контексте. Москва: Изд-во ГУ-ВШЭ, 2010. C. 121–139; Дмитриев А. Контекст и метод (предварительные соображения об одной становящейся исследовательской индустрии) // Там же. 2004. № 2 (66). С. 68–87.

10 См. обширную вступительную статью: Мандрик М.В. Николай Леонидович Рубинштейн: очерк жизни и творчества // Рубинштейн Н.Л. Русская историография. СПб., 2008.

11 Цамутали А.Н. Борьба течений в русской историографии во второй половине XIX века. Л., 1977; Цамутали А.Н. Борьба направлений в русской историографии в период империализма. Л., 1986; Шаханов А.Н. Русская историческая наука второй половины XIX — начала ХХ века: Московский и Петербургский университеты. М., 2003; Брачёв В.С. «Наша университетская школа русских историков» и её судьба. СПб., 2001.

12 Живов В.М. Два пространства русского средневековья и их позднейшие метаморфозы // Отечественные записки. 2004. № 5(20). С. 8—27. Данилевский И.Н. Русские земли глазами современников и потомков (XII–XIV вв.): Курс лекций. М., 2001; Мильков В.В. Осмысление истории в древней Руси. СПб.: Алетейя, 2000; Успенский Б.А. Борис и Глеб: восприятие истории в Древней Руси, М., 2000; Ерусалимский К.Ю. Понятие «история» в русском историописании XVI века // Образы прошлого и коллективная идентичность в Европе до начала нового времени / Отв. ред. Л.П. Репина. М., 2003. С. 365–401; Он же. Прочтение ренессанса историографией барокко: сборник Курбского в исторической культуре России конца XVII – начала XVIII века // Человек в культуре русского барокко. М., 2007. С. 386–408; Богданов А.П. От летописания к исследованию: Русские историки Последней четверти XVII в. М., 1995.

13 Толочко А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.; Киев, 2005; Стефанович П.С. «История Российская» В.Н. Татищева: споры продолжаются // Отечественная история. 2007. № 3. С. 88–96; Свердлов М.Б. Василий Никитич Татищев – автор и редактор «Истории Российской». СПб., 2009.

14 См. также: Каменский А.Б. Ломоносов и Миллер: два взгляда на историю // Ломоносов: Сборник статей и материалов. СПб., 1991. Т. IX; Пештич С.Л. Русская историография XVIII в. Ч. 1–3. Л., 1961–1971.

15 Маслова Н.В., Агеева И.В. Русская история в научном наследии Т.Н. Грановского. К 180-летию со дня рождения // Отечественная история. 1993. № 4. С.73–84.

16 См. о популярной писательнице первой половине XIX века А.О. Ишимовой, написавшей «Историю России в рассказах для детей» (1837–1841): Файнштейн М. Наставницы юных // Файнштейн М. Писательницы пушкинской поры: Историко-литературные очерки. Л.: Наука, 1989. С. 42–57.

17 Володина Т.А. История в пользу российского юношества: XVIII век. Тула: Изд-во Тульского гос. пед. ун-та, 2000; Володина Т.А. Учебники отечественной истории как предмет историографии: середина XVIII – середина XIX в. // История и историки. 2004. М., 2005. С. 104–126; Володина Т.А. Уваровская триада и учебники по русской истории // Вопросы истории. 2004. № 2. С. 117–128.

18 Белофост М.Г. Проблемы школьного исторического образования в ракурсе внутренней политики российского правительства в начале ХХ века Тамбов: Изд-во ТГУ, 1998; Бабич И.В. Проблема учебника отечественной истории в политике министерства народного просвещения в конце XIX – начале XX в. // Вестник Московского университета. 1990. Серия 8. История. № 2. С. 73–83; Фукс А.Н. Школьные учебники по русской истории (1861–1917 гг.). Учебное пособие. М., 1985; Фукс А.Н. Школьные учебники по отечественной истории как историографическое явление // Преподавание истории в школе. 2007. № 7. С. 28–34 (см. материалы докторской диссертации А.Н. Фукса, представленной к защите в 2011 г.).

19 См.: Чекурин Л.В. Русский историк Д.И. Иловайский: Опыт биобиблиографического исследования. Рязань, 2002; Фукс А.Н. Русская история в школьных учебниках Д.И. Иловайского // Отечественная история, 2008. № 5. С. 185–192.

20 Антощенко А.В. Русский либерал-англофил П.Г. Виноградов. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2010.

21 См. важные соображения Олега Журбы (Днепропетровск) о позднем переходе от «региональному» к «национальному»: Журба О. Теоретичні проблеми української археографії // Україна модерна. Ч. 9. Київ; Львів, 2005. С. 152–172.

22 См.: Алексеев Л.В. Белорусская археология и историческое краеведение во второй половине ХIХ – начале ХХ в. // Советская археология. 1968. № 3. C. 85–100; Смоленчук А.Ф. Историческое сознание и идеология поляков Белоруссии и Литвы в начале XX века // Славяноведение. 1997. № 5. С. 100–105; Кохановский Г.А. Историография изучения культуры Белоруссии в конце ХVIII – нач. ХХ вв. Становление научных знаний по археологии, историческому краеведению к фольклористике. Минск, 1992; Локшин А. Российская иудаика // Евреи в Российской империи XVIII–XIX вв. М., 1995. С. 3–22. Историография и источниковедение истории Северного Кавказа (вторая половина XVIII – первая треть XX в.): Библиографический указатель. Предварительный список: В 2 ч. / Автор-сост., предисл. и прим. М.Е. Колесникова; науч. ред. М.П. Мохначёва. Ставрополь: Изд-во СГУ, 2009. Ч. 1, и очень важный сборник: Historiography of Imperial Russia: The Profession and Writing of History in a Multinational State / Thomas Sanders, ed. Armonk, NY: M.E. Sharpe, 1999; .

23 Дмитриев А.Н. Украинская наука и ее имперские контексты (XIX – начало ХХ века) // Ab Imperio. 2007. № 4. С. 121–172.

24 Наиболее известна критика традиционной схемы общероссийского исторического процесса (от древнего Киева через царскую Москву в имперский Петербург), сформулированная М. Грушевским в самом начале ХХ века (см.: Дорошенко Д. Огляд української історіографії. Прага, 1923 [К., 1996]; ). Позднее его аргументы отчасти были приняты во внимание А.Е. Пресняковым; но затем в отечественной историографии в понимании восточнославянского этногенеза надолго возобладала парадигма «древнерусской народности», начальные положения которой были сформулированы еще до советского периода (см. обстоятельную книгу украинского историка Натальи Юсовой: Юсова Н. «Давньоруська народність»: зародження і становлення концепції в радянській історичній науці (1930-ті – перша половина 1940-х рр.). Київ, 2006.

25 Долбилов М.Д. Русский край, чужая вера: этноконфессиональная политика империи в Литве и Белоруссии при Александре II. М., 2010. С. 202–223.

26 См. статью-некролог о нем: Владимир Иванович Чесноков как ученый // Российские университеты в XVIII–XX веках. Воронеж, 2002. Вып. 6. С. 5–24 (и специальную монографию по теме: Чесноков В.И. Правительственная политика и историческая наука России 60–70 х гг. XIX века. Воронеж, 1989).

27 См.: Колесник И.И. Историографическая мысль в России: от Татищева до Карамзина. Днепропетровск, 1993; Киреева Р.А. Изучение отечественной историографии в дореволюционной России с середины XIX в. до 1917 М., 1983.

28 См. также: Byford Andy. Initiation to Scholarship: The University Seminar in Late Imperial Russia // The Russian Review. 2005. vol. 64. № 2. Р. 299–323.

29 См. анализ схожих процессов на материале соседней дисциплины – филологии: Byford Andy. Literary Scholarship in Late Imperial Russia: Rituals of Academic Institutionalization. Oxford: Legenda, 2007.

30 Дербов Л.А. Н.И. Новиков и русская история (к изданию «Древней Российской Вивлиофики») // Из истории общественного движения и общественной мысли в России. Вып. 2. Саратов, 1968.

31 Брачев В.С. Петербургская археографическая комиссия (1834–1929 гг.). СПб.: Нестор, 1997.

32 Самошенко В.Н. История архивного дела в дореволюционной России. М., 1989; Щавелев С.П. Историк Русской земли. Жизнь и труды Д.Я. Самоквасова. Курск, 1996; Шохин Л.И. Московский архив Министерства юстиции и русская историческая наука: Архивисты и историки во второй половине XIX–начале XX века. М., 1999

33 Демидов И.А., Ишутин В.В. Общество истории и древностей российских при Московском университете // История и историки: Историогр. ежегодник. 1975. М., 1978. С. 250–280; Боярченков В.В. Общество истории и древностей российских в середине 1840-х гг. // Вопросы истории. № 4. 2008. C. 114–121; Шахназарова М.Г. «Чтения в обществе истории и древностей российских» как историографический источник (1893–1918 гг. ) // Вестник РГГУ. 2009. № 4. С. 133–145.

34 Степанский А.Д. Первые исторические общества в России // Вопросы истории. М., 1973. № 12. С. 204–208; Степанский А.Д. К истории научно-исторических обществ в дореволюционной России // Археографический ежегодник за 1974 год. М., 1975. С. 38–56.

35 Хартанович М.Ф. Гуманитарные научные учреждения Санкт-Петербурга XIX века. СПб., 2006; Тункина И.В. Русская наука о классических древностях юга России ХVIII – середина ХIХ вв. СПб., 2002; Фролов Э.Д. Русская наука об античности. Историографические очерки. Издание 2-е. СПб., 2006; Бузескул В.П. Всеобщая история и ее представители в России в XIX и начале XX века. СПб, 2008 и др.

36 Солнцев Н.И. «История русской церкви» Е.Е. Голубинского: теоретические основы и историографическое значение. Монография. Нижний Новгород: Изд-во ННГУ, 2010; Сухова Н.Ю. Научно-богословские исследования в России – проблемы и поиск (XIX – начало XX в.) // Сухова Н.Ю. Вертоград наук духовный. Сборник статей по истории высшего духовного образования в России XIX – начала XX века. М., 2007. С. 143–171.

37 Бескровный Л.Г. Очерки военной историографии России. М.: Изд-во АН СССР, 1962; Дьяков В.А. О возникновении, составе и деятельности Русского Военно-Исторического Общества (1907–1917 гг.) // Проблемы истории общественного движения и историографии. М., 1971. С. 275–288; Автократов А.В. Научно-издательская деятельность военно-исторических комиссий и военных исторических архивов дореволюционной России // Издание исторических документов в СССР. М., 1989. С. 129–152; Автократов В.Н. Жизнь и деятельность военного историка и архивиста Г.С. Габаева (1877–1956) // Советские архивы. 1990. № 1. С. 62–76. № 2. С. 61–78; Бориснев С.В. Деятельность Императорского русского военно-исторического общества 1907–1917 гг. // Военно-исторический журнал. 2007. № 5. С. 43–47.

38 Каменский А.Б. Подданство, лояльность, патриотизм в имперском дискурсе России XVIII в.: исследовательские проблемы: Препринт WP6/2007/04. М.: ГУ ВШЭ, 2007. С. 39.

39 Плюханова М.Б. «Историческое» и «мифологическое» в ранних биографиях Петра I // Тартуский сборник. Вторичные моделирующие системы. Тарту, 1979. С. 78–119; Соловьёв Е.А. Петр Великий и русская историческая мысль XIX – начала XX века // Отечественная история. 2006. № 4. С. 112–123; о легитимации через давнее прошлое и попытках его переописания: Рукавичникова В.В. Вадим Новгородский в русской историографии и литературе (Исторический факт и его интерпретация) // Русская литература. 2000. № 4. С. 73–83; Майофис М. Музыкальный и идеологический контекст драмы Екатерины II «Начальное управление Олега» // Тартуские тетради. Сост. Р.Г. Лейбов. М.: О.Г.И., 2005. С. 253–260.

40 Козлов В.П. Российская археография конца XVIII – первой четверти XIX века. М., 1999.

41 Тартаковский А.Г. Русская мемуаристика ХVIII – первой пол. XIX вв.: От рукописи к книге. М., 1991; Он же. Русская мемуаристика и историческое сознание XIX в. М., 1997.

42 Особая тема – исторические воззрения декабристов и либералов в 1810–1830-е гг., когда были заложены основы будущих столкновений западников и славянофилов и характер мировоззрения Герцена: Иллерицкий В.Е. Революционная историческая мысль в России. М., 1974 и специально о редакторе «Колокола»: Эйдельман Н.Я. Герцен против самодержавия: секретная политическая история России XVIII–XIX веков и Вольная печать. 2-е изд., испр. М. : Мысль, 1984.

43 Севастьянова А.А. Историография русской провинции второй половины XVIII в. (к постановке проблемы) // История СССР. 1991. № 1. С. 134–142; Она же. Русская провинциальная историография второй половины XVIII века. М.: Археографическая комиссия РАН, 1998.

44 Дмитриев С.С. Дореволюционные исторические журналы // История СССР периода капитализма / Под ред. С.С. Дмитриева, В.А. Ф`дорова, В.И. Бовыкина. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1961. С. 171–190; Дмитриев С.С. Именословие русских исторических журналов // Русская литература. 1967. № 1. С. 73–83; Он же. Источниковедение русской исторической журналистики // Источниковедение отечественной истории (1975). М., 1976. С. 272–306; Зайцев А.Д. Петр Иванович Бартенев и журнал «Русскпй архивъ». М.: АО «Московские учебники и Картолитография», 2001; Порох В.И. Офицер, историк, издатель: Все о М.И. Семевском. Саратов: СГАП, 2000; Железнева Т.В. Задачи, структура и тематика журнала «Исторический Вестник» (1880–1904) // Историографические и источниковедческие проблемы истории СССР. М., 1987. С. 51–58; Кельнер В.Е. От «Древней и новой России» к «Историческому вестнику» (С.Н. Шубинский и становление исторических научно-популярных изданий в России в 1870-е гг.) // Книжное дело в России во второй половине ХIХ – начале XX в. Л., 1988. Вып. 3. С. 156–176; Костылёва Р.Д. Историк-популяризатор С.Н. Шубинский во главе «Исторического вестника». Уссурийск, 1989; Мохначёва М.П. С.Н. Шубинский и его сборник-журнал «Древняя и новая Россия» // Труды Историко-архивного ин-та. М., 1996. Т. 33. С. 168–176; о последнем редакторе исторического вестника см.: Иванова Г.Г. Историк-публицист Б.Б. Глинский // Вопросы истории. № 4. 2008. С. 141–145.

45 Русская историческая периодика 1861–1917 гг. Материалы к библиографии / Сост. С.Н. Ущиповский. СПб.: Изд-во Санкт-Петербург. ун-та, 1992; Поникарова Н.М. Школьные учебники по русской истории в оценках Журнала Министерства народного просвещения // Преподавание истории в школе. 2004. № 9. С. 26–31.

46 См: Шумейко М.Ф. Материалы архива В.Я. Богучарского по истории журнала «Былое» («Минувшие годы»). // Археографический ежегодник за 1978 год. М, 1979. С.276–284; Шумейко М.Ф. О выявлении и собирании документов революционного движения в России второй половины XIX – начала XX века (по материалам архива В.Я. Богучарского) // Археографический ежегодник за 1981 год. М., 1982. С. 178–187; Болотина А.В. В.Я. Богучарский по архивным материалам и в воспоминаниях современников // Страницы истории и историографии отечества: Сб. науч. тр. Воронеж, 2001. Вып. 3. С. 49–84; Лурье Ф.М. Хранители прошлого: Журнал «Былое»: История, редакторы, издатели. Л., 1990.

47 Бржостовская Н.В. Вопросы архивного дела на археологических съездах в России, 1869–1911 гг. // Археографический ежегодник за 1971 год. М., 1972. С. 89–105; Размустова Т.О. Губернские ученые архивные комиссии и изучение памятников археологии в дореволюционной России // Вопросы охраны и использования памятников истории и культуры. М., 1990. С. 89–104.

48 Шведова О.И. Указатель «Трудов» губернских ученых архивных комиссий и отдельных их изданий // Археографический ежегодник за 1957 год. М., 1958. С. 377–433; Макарихин В.П. Губернские ученые архивные комиссии России. Н. Новгород, 1991; Писарькова Л.Ф. Губернские ученые архивные комиссии: организация, численность и условия деятельности // Археографический ежегодник за 1989 год. М., 1990. С. 187–198; Зубова Н.Л. Архивно-просветительские организации в России в конце XIX – начале XX вв. // Вестник Московского университета. 1990. Серия 8. История. № 2. С. 62–72.

49 Самоквасов Д.Я. Проект архивной реформы и современное состояние окончательных архивов в России. М., 1902; Хорхордина Т.И. Российская наука об архивах: История. Теория. Люди. М.: РГГУ, 2003.

50 Гринченко Н.А. История цензурных учреждений в России в первой половине ХIХ в. // Цензура в России. История и современность. СПб., 2001. Вып. 1. С.15–46; Патрушева Н.Г. История цензурных учреждений в России во второй половине XIX – начале XX века // Книжное дело в России во второй половине XIX – начале XX века. Вып. 10. СПб., 2000. С. 7–48; Добровольский Л.М. Библиографический обзор дореволюционной и советской литературы по истории русской цензуры // Труды БАН СССР и фундаментальной библиотеки общественных наук АН СССР. М.; Л., 1961. Т. V. С. 245–252; Патрушева Н.Г. Изучение истории цензуры второй половины XIX – начала ХХ века в 1960–1990 е гг.: Библиографический обзор // НЛО. 1998. № 30. С. 425–438.

51 Боярченков В.В. С.Г. Строганов, С.С. Уваров и «история Флетчера» 1848 г. // Российская история. 2009. № 5. С. 144–150.

52 Хартанович М.Ф. Императорская Археографическая комиссия и сеть археографических учреждений в России XIX в. //Академия наук в истории культуры XVIII–XIX вв. СПб., Наука. 2010. С. 268–311.

53 Киселева Л.Н. Становление русской национальной мифологии в николаевскую эпоху (сусанинский сюжет) //Лотмановский сборник. Вып. 2. М., 1997; Живов В.М. Сусанин и Пётр Великий. О константах и переменных в составе исторических персонажей. НЛО. 1999. № 38; Велижев М., Лавринович М. «Сусанинский миф»: становление канона. НЛО. 2003. № 63.

54 Вандалковская М.Г. История изучения русского революционного движения середины XIX века. 1890–1917 гг. М„ 1982; Критский Ю.М. Вопросы истории русской общественной мысли и революционного движения в России XVIII – начала XX века в журнале «Голос минувшего» в 1913–1923 гг. // Исторические за
писки. 1972. М.: Наука, 1973. С. 78–106.

55 См. также: Urban Vera. Geschichte als Argument?: Politische Kommunikation russischer Konservativer
in der zweiten Hälfte des 19. Jahrhunderts. Berlin: Weißensee Verlag e.K., 2009; Urban Vera. «Geschichte» in der politischen Kommunikation konservativer Eliten im Zarenreich, 1860–1890 //
Jenseits der Zarenmacht: Dimensionen des Politischen im Russischen Reich 1800–1917 / Walter Sperling (Hg.). Frankfurt am Main: Campus Verlag, 2008. S. 100–123.

56 Будницкий О.В. История «Народной воли» в идейной борьбе первой российской революции // Революционеры и либералы в России. М., 1990. С. 271–292; Плеханов Г.В. Предисловие к книге А. Туна «История революционного движения в России» // Тун А. История революционного движения в России. Женева, 1903. С. III–XLVII.

57 Комиссарова Л.И., Ольховский Е.Р. У истоков марксистской исторической мысли в России. М., 1986. См. также: Пронина М.В. К вопросу создания Г.В. Плехановым книги «История русской общественной мысли» // Книжное дело в России во второй половине XIX – начале XX в.: Сб. науч. тр. СПб., 1998. Вып. 9. С. 106–119.

58 Здесь стоит обратить внимание на деятельность таких радикальных организаций, как Общество распространения технических знаний (его Учебного отдела), и энергичных внеакадемических историков – издателей и редакторов издателей, вроде В. Каллаша, В Пичеты и др.: Гуковский А.И. Как создавалась «Русская история с древнейших времен» М.Н. Покровского // Вопросы истории. 1968. № 8. С. 122–132. № 9. С. 130–142; Rojahn Jürgen. Aus der Frühzeit der Marx-Engels-Forschung: Rjazanovs Studien in den Jahren 1907–1917 im Licht seiner Briefwechsel im IISG. MEGA-Studien. 1996. Bd. 1.

59 См.: Чагин Г.Н. История в памяти русских крестьян Среднего Урала в середине XIX – начале XX в. Пермь, 1999; Буганов А.В. Русская история в памяти крестьян XIX века и национальное самосознание. М., 1992; Буганов А.В. Личности и события истории в памяти русских крестьян XIX– начала XX века // Вопросы истории. 2005. № 12. С. 120–127.

60 Черепнин Л.В. Исторические взгляды классиков русской литературы. М., 1968; рец: Формозов А. Новый мир. 1969. № 4. С. 267–271; Серман И.З. Ключевский и русская литература // Canadian-American Slavic Studies. 1986. Vol. 20. № 3–4. Fall–Winter. P. 417–436. 

61 Серман И.З. Пушкин и русская историческая драма 1830-х годов // Пушкин. Исследования и материалы. Т. IV. Л., 1969. С. 118–149; Он же. Ключевский и русская литература // Canadian-American Slavic Studies. 1986. Vol. 20. № 3–4. Fall–Winter. P. 417–436; Блок Г. Пушкин в работе над историческими источниками / Акад. наук СССР. М.; Л., 1949; Эйдельман Н.Я. Пушкин. История и современность в художественном сознании поэта. М.: Советский писатель, 1984; Осповат А. Исторический материал и исторические аллюзии в «Капитанской дочке» // Тыняновский сборник. Вып. 10. М., 1998. С. 40–67.

62 См. обширную статью академика Нестора Котляревского: Котляревский Н. Трилогия А.К. Толстого как национальная трагедия // Н. Котляревский Старинные портреты. СПб., 1907. С. 273–416.

63 Юхименко Е.М. Старообрядческие источники романа Д.С. Мережковского «Пётр и Алексей» // De visu. 1994. № 3/4. С. 47–59; Берлин П. Александр I и декабристы в искажении Д. Мережковского // Новый журнал для всех. 1913. № 4. Стлб. 169–172; Садовский Б. Оклеветанные тени (О романе Д.С. Мережковского «Александр I») // Северные записки. 1913; Корнилов А. Исторический роман Д. Мережковского «Александр I» // Современник. 1913. № 11; Мельгунов С.П. Роман Мережковского «Александр I» // Голос минувшего. 1914. № 12. С. 39–80 (часть отзывов представлена также в недавнем сборнике: Д.С. Мережковский: pro et contra. СПб., 2001).

64 Только мимоходом упомянем исследования Р. Тарускина и К. Эмерсон об истории в российском оперном искусстве (от Бородина до Чайковского и Мусоргского): Taruskin Richard. The Present in the Past: Russian Opera and Russian Historiography, ca. 1870 // Taruskin Richard. Musorgsky: Eight Essays and an Epilogue. Princeton, N.J.: 1993. Р. 123–200; Emerson Caryl and Oldani Robert William. Modest Musorgsky and Boris Godunov : Myths, Realities, Reconsiderations. Cambridge, 1994.

65 Об исторической драматургии см. цикл работ самарского филолога В.А. Бочкарёва (Бочкарёв В.А. Русская историческая драматургия XVII–XVIII вв. М., 1988 и др.); Дотцауэр М.Ф. К вопросу об исторических источниках драматической трилогии А.К. Толстого // Саратовский гос. пед. институт. Уч. зап. Вып. 12. 1948. С. 29–52; Виролайнен М.Н. Историческая драматургия 50–70-х годов // История русской драматургии. Вторая половина XIX – начало XX века. Л., 1987. 309–335; Ростоцкий Б., Чушкин П. «Царь Фёдор Иоаннович» на сцене МХАТа. М.; Л., 1940.

66 См. также: Антощенко А.В. Увековечивая в бронзе: правительственный замысел памятника «Тысячелетию России» и его воплощение // Феномен прошлого / Отв. ред.: И.М. Савельева, А.В. Полетаев. М.: ГУ ВШЭ, 2005. С. 396–418.

67 См.: Jahn Hubertus F. Patriotic Culture in Russia during World War I. Ithaca, N.Y.; London, 1995.

68 Особую роль в формировании новой исторической культуры сыграло и либеральное крыло историографии и публицистики (Г. Джаншиев, И. Иванюков, А. Корнилов и др.) начала ХХ века, разумеется весьма далекое от взглядов социал-демократов или М. Покровского.

69 Corney Frederick C. Telling October: Memory and the Making of the Bolshevik Revolution. Ithaca: Cornell University Press, 2004.


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница