2 понятие о личности. Общие проблемы 6



страница35/38
Дата22.04.2016
Размер4.38 Mb.
1   ...   30   31   32   33   34   35   36   37   38

М. М. Бахтин ГЕРОЙ И ПОЗИЦИЯ АВТОРА ПО ОТНОШЕ­НИЮ К ГЕРОЮ В ТВОРЧЕСТВЕ ДОСТОЕВ­СКОГО1


1 Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1979.

Герой интересует Достоевского не как явление действительности, обладающее определенными и твердыми социально-типическими и индивидуально-характерологическими признаками, не как опре­деленный облик, слагающийся из черт односмысленнтлх и объек­тивных, в своей совокупности отвечающих на вопрос «кто он?». Нет, герой интересует Достоевского как особая точка зрения на мир и на себя самого, как смысловая и оценивающая позиция человека по отношению к себе самому и по отношению к окружающей действительности. Достоевскому важно не.то, чем его герой ) является в мире, а прежде всего то, чем является для героя мир и чем является он сам для себя самого.

Это очень важная и принципиальная особенность восприятия героя. Герой как точка зрения, как взгляд на мир и на себя самого требует совершенно особых методов раскрытия и художественной характеристики. Ведь то, что должно быть раскрыто и охарактеризовано, является не определенным бытием героя, не его твердым образом, но последним итогом его сознания и самосознания, в конце концов последним словом героя о себе самом и о своем мире. Следовательно, теми элементами, из которых слагается образ героя, служат не черты действительности — самого героя и его бытового окружения, — но значение этих черт для него самого, для его самосознания. Все устойчивые объективные качества героя, его социальное положение, его социологическая и характерологи­ческая типичность, его Habitus, его душевный облик и даже самая его наружность, т. е. все то, что обычно служит автору для созда­ния твердого и устойчивого образа героя — «кто он», у Достоев­ского становится объектом рефлексии самого героя, предметом его самосознания; предметом же авторского видения и изображе­ния оказывается сама функция этого самосознания. В то время как обычно самосознание героя является лишь элементом его действительности, лишь одной из черт его целостного образа, здесь, напротив, вся действительность становится элементом его Самосознания. Автор не оставляет для себя, т. е. только в своем кругозоре, ни одного существенного определения, ни одйого призна­ка, ни одной черточки героя: он все вводит в кругозор самого Героя, бросает в тигель его самосознания. В кругозоре же автора как предмет видения и изображения остается это чистое само­сознание в его целом. 1 Девушкин, идя к генералу, видит себя в зеркале: «Оторопел так, что и губы трясутся и ноги трясутся. Да и было отчего, маточка. Во-первых, совест­но; я взглянул направо в зеркало, так просто было отчего с ума сойти от ; того, что я там увидел... Его превосходительство тотчас обратили внимание | на фигуру мою и на мой костюм. Я вспомнил, что я видел в зеркале: я бро­сился ловить пуговку!» {Достоевский Ф. М. Собр. соч. в 10-ти т., т. 1. ' М., 1956—1958, с. 186. Цитаты из художественных произведений Достоевского, ', за исключением специально оговоренных случаев, приводятся в дальнейшем по этому изданию с указанием в тексте тома и страницы). Девушкин видит в зеркале то, что изображал Гоголь, описывая наружность и вицмундир Акакия Акакиевича,, но что сам Акакий Акакиевич не видел и не осознавал; функцию зеркала выполняет и постоянная мучительная рефлексия героев над своей наружностью, а для Голядкина — его двойник.

Уже в первый, «гоголевский период» своего творчества Достоев­ский изображает не «бедного чиновника», но самосознание бедного чиновника (Девушкин, Голядкин, даже Прохарчин). То, что было цано в кругозоре Гоголя как совокупность объективных черт, сла­гающихся в твердый социально-характерологический облик героя, «водится Достоевским в кругозор самого героя и здесь становится федметом его мучительного самосознания; даже самую наружность гбедного чиновника», которую изображал Гоголь, Достоевский оставляет самого героя созерцать в зеркале2. Но благодаря этому все твердые черты героя, оставаясь содержательно теми же самыми, переведенные из одного плана изображения в другой, приобретают совершенно иное художественное значение: они уже не могут завершить и закрыть героя, построить его цельный образ, дать художественный ответ на вопрос «кто он?». Мы видим не кто он есть, а как он осознает себя, наше художественное видение оказывается уже не перед действительностью героя, а перед чистой функцией осознания им этой действительности. Так гоголевский герой становится героем Достоевского.

Самосознание, как художественная доминанта построения героя, не может лечь рядом с другими чертами его ббраза, оно вбирает эти черты в себя как свой материал и лишае}г их всякой опреде­ляющей и завершающей героя силы.

Самосознание можно сделать доминантой в изображении вся­кого человека. Но не всякий человек является одинаково благо­приятным материалом такого изображения. Гоголевский чиновник в этом отношении представлял слишком узкие возможности. До­стоевский- искал такого героя, который был бы сознающим по пре­имуществу, — такого, вся жизнь которого была бы сосредоточена в чистой функции осознания себя и мира. И вот в его творчестве появляется «мечтатель» и «человек из подполья».

«Человек из подполья» не только растворяет в себе все возмож­ные твердые черты своего облика, делая их предметрм рефлексии, но у него уже и нет этих черт, нет твердых определений, о нем нечего сказать, он фигурирует не как человек жизни, а как субъект сознания и мечты. И для автора он является не носителем качеств и свойств, которые были бы нейтральны в его самосознании и могли бы завершить его; нет, видение автора направлено именно на его самосознание и на безысходную незавершимость, дурную бесконеч­ность этого самосознания. Поэтому-то жизненно-характерологи­ческое определение «человека из подполья» и художественная доминанта его образа сливаются воедино.

Герой становится относительно свободным и самостоятельным, ибо все то, что делало его в авторском замысле определенным, так сказать приговоренным, что квалифицировало его раз и навсег­да как законченный образ действительности, — теперь все это функционирует уже .не как завершающая его форма, а как мате­риал его самосознания.

О герое «Записок из подполья» нам буквально нечего сказать, чего он не знал бы уже сам: его типичность для своего времени и для своего социального круга, трезвое психологическое или даже психопатологическое определение его внутреннего облика, харак­терологическая категория его сознания, его комизм и его трагизм, все возможные моральные определения его личности и т. п. — все это он, по замыслу Достоевского, отлично знает сам и упорно и мучительно рассасывает все эти определения изнутри. Точка зрения извне как бы заранее обессилена и лишена завершающего слова.

Так как в этом произведении доминанта изображения наиболее адекватно совпадает с доминантой изображаемого, то это фор­мальное задание автора находит очень ясное содержательное выражение. «Человек из подполья» более всего думает о том, что о нем думают и могут думать другие, он стремится забежать вперед каждому чужому сознанию, каждой чужой мысли о нем, каждой точке зрения на него. При всех существенных моментах своих признаний он старается предвосхитить возможное определение и оценку его другими, угадать смысл и тон этой оценки и старает­ся тщательно сформулировать эти возможные чужие слова о нем, перебивая свою речь воображаемыми чужими репликами.

«— И это не стыдно, и это не унизительно! — может быть, скажете вы мне, презрительно покачивая головами. — Вы жаждете жизни и сами разрешаете жизненные вопросы логической пута­ницей... В вас есть и правда, но в вас нет целомудрия; вы из самого мелкого тщеславия несете вашу правду на показ, на позор, на рынок... Вы действительно хотите что-то сказать, но из боязни прячете ваше последнее слово, потому что у вас нет решимости его высказать, а только трусливое нахальство. Вы хвалитесь созна­нием, но вы только колеблетесь, потому что хоть ум у вас и ра­ботает, но сердце ваше развратом помрачено, а без чистого сердца — полного правильного сознания не будет. И сколько в вас назойливости, как вы напрашиваетесь, как вы кривляетесь! Ложь, ложь и ложь!

Разумеется, все эти ваши слова я сам сочинил. Это тоже из -подполья. Я там сорок лет сряду к этим вашим словам в щелочку прислушивался. Я их сам выдумал, ведь только это и выдумывалось. Не мудрено, что наизусть заучилось и литературную форму при­няло...» [IV, 164—165].

Герой из подполья прислушивается к каждому чужому слову о себе, смотрится как бы во все зеркала чужих сознаний, знает все возможные преломления в них своего образа; он знает и свое объективное определение, нейтральное как к чужому сознанию, так и к собственному самосознанию, учитывает точку зрения «третьего». Но он знает также, что все эти определения, как пристрастные, так и объективные, находятся у него в руках и не завершают его именно потому, что он сам сознает их; он может выйти за их пределы и сделать их неадекватными. Он знает, что последнее слово за ним, и во что бы то ни стало стремится сохра­нить за собой это последнее слово о себе, слово своего само­сознания, чтобы в нем стать уже не тем, что он есть. Его само­сознание живет своей незавершенностью, своей незакрытостью и нерешенностью.

И это не только характерологическая черта самосознания «че­ловека из подполья», это и доминанта построения его образа..автором. Автор действительно оставляет за своим героем последнее слово. Именно оно или, точнее, тенденция к нему и нужна автору для его замысла. Он строит героя не из чужих для него слов, не из нейтральных определений, он строит не характер, не тип, не темперамент, вообще не объектный образ героя, а именно слово героя о себе самом и своем мире.

Герой Достоевского не объективный образ, а полновесное слово, чистый голос; мы его не видим, мы его слышим; все же, что мы видим и знаем, помимо его слова, не существенно и поглощается словом, как его материал, или остается вне его, как стимулирую­щий и провоцирующий фактор. •

Самосознание как Художественная доминанта в построении образа героя предполагает и радикально новую авторскую пози­цию по отношению к изображаемому человеку. Повторяем, дело идет не об открытии каких-то новых черт или типов человека, которые могли, бы быть открыты, увидены и изображены при обыч­ном монологическом художественном подходе к человеку, т. е. без радикального изменения авторской позиции. Нет, дело идет именно об открытии такого нового целостного аспекта человека —«лич­ности» (Аскольдов) или «человека в человеке» (Достоевский), — которое возможно только при подходе к человеку с соответственно новой и целостнойже авторской позиции.

Постараемся несколько подррбнее осветить эту целостную по­зицию, эту принципиально новую форму художественного видения человека.

Уже в первом произведении Достоевского изображается как бы маленький бунт самого героя против заочного овнешняющего и завершающегося подхода литературы к «маленькому человеку». Как мы уже. отмечали, Макар Девушкин прочитал гоголевскую «Шинель» и был ею глубоко оскорблен лично. Он узнал себя в Акакии Акакиевиче и был возмущен тем, что подсмотрели его бед­ность, разобрали и описали всю его жизнь,, определили его всего раз и навсегда, не оставили ему никаких перспектив.

«Прячешься иногда, прячешься, скрываешься в том, чем не взял, боишься нос лодчас показать, — куда бы там ни было, потому что пересуда трепещешь, потому чтб из всего, что ни есть на свете, из всего тебе пасквиль сработают, и вот уж вся граж­данская и семейная жизнь твоя по литературе ходит, все напеча­тано, прочитано, осмеяно, пересужено!» [I, 146].

Особенно возмутило Девушкина, что Акакий Акакиевич так и умер таким же, каким был. Девушкин увидел себя в образе героя «Шинели», так сказать, сплошь исчисленным, измеренным и до конца определенным: вот ты весь здесь, и ничего в тебе больше нет, и сказать о тебе больше нечего. Он почувствовал себя безнадежно предрешенным и законченным, как бы умершим до смерти, и одновременно по­чувствовал и неправду такого подхода. Этот своеобразный «бунт»-героя против своей литературной завершенности дан Достоевским в выдержанных примитивных формах сознания и речи Де­вушкина.

Серьезный, глубинный смысл этого бунта можно выразить так: нельзя превращать живого человека в безгласный объект заочного завершающего познания. В человеке всегда есть что-то, что только сам он может открыть в свободном акте самосознания и слова, что не поддается овнешняющему заочному определению. В «Бедных людях» Достоевский впервые и попытался показать, еще несовер­шенно и неясно, нечто внутренне незавершимое в человеке, чего Гоголь и другие авторы «повести о бедном чиновнике» не: могли показать со своих монологических позиций. Таким образом, уже в первом произведении Достоевский начинает нащупывать свою будущую радикально новую позицию по отношению к герою.

В последующих произведениях Достоевского герои уже не ведут литературной полемики с завершающими заочными определениями человека (правда, иногда это делает за них Сам автор в очень тонкой пародийно-иронической форме), но все они яростно борют­ся с такими определениями их личности в устах других людей. Все они живо ощущают свою внутреннюю незавершенность, свою спо­собность как бы изнутри перерасти и сделать неправдой любое овнешняющее и завершающее их определение. Пока человек жив, он живет тем что еще не завершен и еще не сказал своего послед­него слова. Мы уже отмечали, как мучительно прислушивается «человек из подполья» ко всем действительным и возможным чужим словам о нем, как старается угадать и предвосхитить все возмож­ные чужие определения своей личности. Герой «Записок из под­полья» —первый герой-идеолог в творчестве Достоевского. Одна из его основных идей, которую он выдвигает в своей полемике с социалистами, есть именно идея о том, что человек не является

| конечной и определенной величиной, на которой можно было бь: строить какие-либо твердые расчеты; человек свободен и потому может нарушить любые навязанные ему закономерности. .

Герой Достоевского всегда стремится разбить завершающую и как бы умерщвляющую его оправу чужих слов о нем. Иногда эта борьба становится важным трагическим мотивом его жизни (например, у Настасьи Филипповны).

У ведущих, героев, протагонистов большого диалога, таких, как Раскольников, Соня, Мышкин, Ставрогин, Иван и Дмитрий Карамазовы, глубокое сознание своей незавершенности и нерешен­ности реализуется уже на очень сложных путях идеологической мысли, преступления или подвига.

Человек никогда не совпадает с самим собой. К нему нельзя применить формулу тождества: А есть А. По художественной мысли Достоевского, подлинная жизнь личности совершается как бы в точке этого несовпадения человека с самим собой, в точке выхода его за пределы всего, что он есть как вещное бытие, кото­рое можно подсмотреть, определить и предсказать помимо его воли, «заочно». Подлинная жизнь личности доступна только диалогическому проникновению в нее, которому она сама ответно и свободно раскрывает себя.

Правда о человеке в чужих устах, не обращенная к нему диа­логически, т. е. заочная правда, становится унижающей и умерщвля­ющей его ложью, если касается его «святая святых», т. е. «человека в человеке».

Приведем несколько высказываний героев Достоевского о заочных анализах человеческой души, выражающих ту же мысль.

В «Идиоте» Мышкин и Аглая обсуждают неудавшееся самоубий­ство Ипполита. Мышкин дает анализ глубинных мотивов его поступка. Аглая ему замечает:

«А с вашей стороны я нахожу, что все это очень дурно, потому что очень грубо так смотреть и судить душу человека, как вы судите Ипполита. У вас нежности нет: одна правда, стало быть несправедливо» [VI, 484].

Правда оказывается несправедливой, если она касается каких-то глубин чужой личности.

Тот же мотив еще отчетливее, но несколько сложнее звучит в «Братьях Карамазовых» в разговоре Алеши с Лизой о капитане Снегиреве, растоптавшем предложенные ему деньги. Рассказав об этом поступке, Алеша дает анализ душевного состояния Снегирева и как бы предрешает его дальнейшее поведение, предсказывая, что в следующий раз он обязательно возьмет деньги. Лиза на это замечает:

«Слушайте, Алексей Федорович, нет ли тут во всем этом рас­суждении нашем, то есть вашем... нет, уж лучше нашем... нет ли тут презрения к нему, к этому несчастному... в том, что мы так его душу теперь разбираем, свысока точно, а? В том, что так наверно решили теперь, что он деньги примет, а?» [IX, 271—272].

Аналогичный мотив недопустимости чужого проникновения в глубины личности звучит в резких словах Ставрогина, которые он произносит в келье Тихона, куда пришел со своей «исповедью»:

«Слушайте, я не люблю шпионов и психологов, по крайней мере таких, которые в мою душу лезут»3.

Нужно отметить, что в данном случае в отношении Тихона Ставрогин совершенно не прав: Тихон подходит к нему как раз глубоко диалогически и понимает незавершенность его внутренней личности.

В самом конце своего творческого пути Достоевский в записной книжке так определяет особенности своего реализма: «При полном реализме найти в человеке человека.,. Меня зовут психологом: не правда, я лишь реалист в высшем смысле, т. е. изображаю все глубины души человеческой»*.

3 Документы iio истории литературы и общественности. Вып. 1. «Ф. М. До­стоевский». М., 1922, с. 13.

4 Биография, письма и заметки из записной книжки; Ф М. Достоевского. Спб:, 1883. с. 373.

К этой замечательной формуле нам еще не раз придется воз­вращаться. Сейчас нам важно подчеркнуть в ней три. момента.

Во-первых, Достоевский считает себя реалистом, а не субъек­тивистом-романтиком, замкнутым в мире собственного сознания; свою новую задачу — «изобразить все глубины души человече­ской» — он решает «при полном реализме», т. е. видит эти глу­бины вне себя, в чужих душах.

Во-вторых, Достоевский считает, что для решения этой новой задачи недостаточен реализм в обычном смысле, т. е. по нашей терминологии, монологический реализм, а требуется особый подход к «человеку в человеке», т. е. «реализм в высшем смысле».

В-третьих, Достоевский категорически отрицает, что он психолог.

На последнем моменте мы должны остановиться несколько подробнее.

К современной ему психологии — ив научной, и в художест­венной литературе, и в судебной практике — Достоевский относился отрицательно. Он видел в ней унижающее человека овеществление его души, сбрасывающее со счета ее свободу, незавершимость и ту особую неопределенность нерешенность, которая является главным предметом изображения у самого Достоевского: ведь он всегда изображает человека на пороге последнего решения, в мо­мент кризиса и незавершенного — и непредопределенного — по­ворота его души.

Достоевский постоянно и резко критиковал механистическую психологию, притом как ее прагматическую линию, основанную на понятиях естественности и пользы, так в особенности и ее физио­логическую линию, сводящую психологию к физиологии. Он осмеи­вает ее и в романах. Вспомним хотя бы «бугорки на мозгу» в объяснениях Лебезятникова душевного кризиса Катерины Ивановны («Преступление и наказание») или превращение имени Клода Бернара в бранный символ освобождения человека от ответствен­ности — «бернары» Митеньки Карамазова («Братья Карамазовы»).

Но особенно показательна для понимания художественной по­зиции Достоевского критика им судебно-следственной психологии, которая в лучшем случае «палка о двух концах», т. е. с одина­ковой вероятностью допускает принятие взаимно исключаю­щих решений, в худшем же случае — принижающая человека ложь.

В «Преступлении и наказании» замечательный следователь Порфирий Петрович — он-то и назвал психологию «палкой о двух концах» — руководствуется не ею, т. е. не судебно-следственной психологией, а особой диалогической интуицией, которая и позво­ляет ему проникнуть в незавершенную и нерешенную душу Расколь-никова. Три встречи Порфирия с Раскольниковым — это вовсе не обычные следовательские допросы; и не потому, что они проходят «не по форме» (что постоянно подчеркивает Порфирий), а потому, что они нарушают самые основы традиционного психологического взаимоотношения следователя и преступника (что подчеркивает

Достоевский). Все три встречи Порфирия с Раскольниковым — подлинные и замечательные полифонические диалоги.

Самую глубокую картину ложной психологии на практике дают сцены предварительного следствия и суда над Дмитрием в «Братьях Карамазовых». И следователь, и судьи, и прокурор, и защитник, и экспертиза одинаково не способны даже приблизиться к незавер­шенному и нерешенному ядру личности Дмитрия, который, в сущ­ности, всю свою жизнь стоит на пороге великих внутренних решений и кризисов. Вместо этого живого и прорастающего новой жизнью ядра они подставляют какую-то готовую определенность, «естест­венно» и «нормально» предопределенную во всех своих словах и поступках «психологическими законами». Все, кто судят Дмитрия, лишены подлинного диалогического подхода к нему; диалогического проникновения в1 незавершенное ядро его личности. Они ищут и видят в нем только фактическую, вещную определенность пережи­ваний и- поступков и подводят их под определенные уже понятия и схемы. Подлинный Дмитрий остается вне их суда (он сам себя будет судить).

Вот почему Достоевский и не считал себя психологом ни в ка­ком смысле.

Итак, новая художественная позиция автора по отношению к герою в полифоническом романе Достоевского — это всерьез осу­ществленная и до конца проведенная диалогическая позиция, которая утверждает самостоятельность, внутреннюю свободу, неза­вершенность и нерешенность героя. Герой для автора не Он и не Я, а полноценное Ты, т. е. другое чужое полноправное Я («ты еси»).

Достоевский никогда не оставляет ничего сколько-нибудь су­щественного за пределами сознания своих ведущих героев (т. е. тех героев, которые равноправно участвуют в больших диалогах его романов); он приводит их в диалогическое соприкосновение со всем существенным, что входит в мир его романов. Каждая чужая «правда», представленная в каком-нибудь романе, непременно вводится в диалогический кругозор всех других ведущих героев данного романа. Иван Карамазов, например, знает и понимает правду Зосимы, и правду Дмитрия, и правду Алеши, и «правду» сладострастника — своего отца Федора Павловича. Все эти правды понимает и Дмитрий, отлично понимает их и Алеша. В «Бесах» нет ни одной идеи, которая не находила бы диалогического отклика в сознании'Ставрогина.

Приведем отрывки из первого большого внутреннего монолога Раскольникова в начале романа «Преступление и наказание»); дело идет о решении Дунечки выйти за Лужина: «...Ясно, что тут не кто иной, как Родион Романович Расколь­ников, в ходу и на первом плане стоит. Ну как же-с, счастье его может устроить, в университете содержать, компанионом вделать в конторе, всю судьбу его обеспечить; пожалуй, богачом впослед­ствии будет, почетным, уважаемым, а может быть, даже славным человеком окончит жизнь! А мать? Да ведь тут Родя, бесценный Родя, первенец! Ну как для такого первенца хотя бы и такой дочерью не пожертвовать! О милые и несправедливые сердца! Да чего: тут мы и от Сонечкина жребия, пожалуй что, не откажем­ся! Сонечка, Сонечка Мармеладова, вечная Сонечка, пока мир стоит. Жертву-тр, жертву-то обе вы измерили ли вполне? Так ли? Под силу ли? В пользу ли? Разумно ли? Знаете ли вы, Дунечка, что Сонечкин жребий ничем не сквернее жребия с господином Лужиным? «Любви тут не может быть», — пишет мамаша. А что, если, кроме любви-то, и уважения не может быть, а напротив, уж есть отвращение, презрение, омерзение, что же тогда? А и выходит тогда, что опять, стало быть, «нистоту наблюдать» придется. Не так, что ли? Понимаете ли вы, что значит сия чистота? По­нимаете ли вы, что лужинская чистота все равно что и Сонечкина чистота, а может быть, даже и хуже, гаже, подлее, потому что у вас, Дунечка, все-таки на излишек комфорта расчет,, а там просто запросто о голодной смерти дело, идет! «Дорого, дорого стоит, Дунечка, сия чистота!» Ну, если потом не под силу станет, раскаетесь? Скорби-то сколько, грусти, проклятий, слез-то, скры­ваемых ото всех, сколько, потому что не Марфа же вы Петровна? А с матерью что тогда будет? Ведь она уж и теперь не спокой­на, мучается; а тогда, когда все ясно увидит? А со мной? Да что же вы в самом деле обо мне-то подумали? Не хочу я вашей жертвы, Дунечка, не хочу, мамаша! Не бывать тому, пока я жив, не бывать, не бывать! Не принимаю!»

«Или отказаться от жизни совсем! — вскричал он вдруг в ис­ступлении, — послушно принять судьбу, как она есть, раз навсегда, и задушить в себе все, отказавшись от всякого права действо­вать, жить и любить!»

«Понимаете ли, понимаете ли вы, милостивый государь, что значит, когда уже некуда больше идти? — вдруг припомнился ему вчерашний вопрос Мармеладова, — «ибо надо, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти...» [V, 49, 50, 51].

• Внутренний монолог этот, как мы сказали, имел место в са­мом начале, на второй день действия романа, перед принятием окончательного решения об убийстве старухи. Раскольников только что получил подробное письмо матери с историей Дуни и Свид-ригайлова и с сообщением о сватовстве Лужина. А накануне Раскольников встретился с Мармеладовым и узнал от него всю историю Сони. И вот все эти будущие ведущие герои романа уже отразились в сознании Раскольникова, вошли в его сплошь диалогизированный внутренний монолог, вошли со своими «прав­дами», со своими позициями в жизни, и он вступил с. ними в' напряженный и принципиальный внутренний диалог, диалог по­следних вопросов и последних жизненных решений. Он -уже с самого начала все знает, все учитывает и предвосхищает. Он уже вступил в диалогическое соприкосновение со всей окружающей его жизнью.

Приведенный нами в отрывках диалогизированный внутренний монолог Раскольникова является великолепным образцом микро­диалога: все слова в нем двуголосые, в каждом из них происхо­дит спор голосов. В самом деле, в начале отрывка Раскольников воссоздает слова Дуни с ее оценивающими и убеждающими ин­тонациями и на ее интонации наслаивает свои — иронические, возмущенные, предостерегающие интонации, т. е. в этих словах звучат одновременно два голоса — Раскольникова и Дуни. В по­следующих словах («Да ведь тут Родя, бесценный Родя, перве­нец!» и т. д.) звучит уже голос матери с ее интонациями любви и нежности и одновременно голос Раскольникова с интонациями горькой иронии, возмущения (жертвенностью) и грустной ответ­ной любви. Мы слышим дальше в словах Раскольникова и голос Сони и голос Мармеладова. Диалог проник внутрь каждого слова, вызывая в нем борьбу и перебои голосов. Это микродиалог.

Таким образом, уже в самом начале романа зазвучали все ведущие голоса большого диалога. Эти голоса не замкнуты и не глухи друг к другу. Они все время слышат друг друга, перекли­каются и взаимно отражаются друг в друге (в микродиалогах особенно). И вне этого диалога «противоборствующих правд» не осуществляется ни один существенный поступок, ни одна сущест­венная мысль ведущих героев.

И в дальнейшем в течении романа все, что входит в его со­держание — люди, идеи, вещи, — не остается внеположным сознанию Раскольникова, а противопоставлено ему и диалогически в нем отражено. Все возможные оценки и точки зрения на его личность, на его характер, на его идею, на его поступки доведены до его сознания и обращены к нему в диалогах с Порфирием, с Соней, со Свидригайловым, Дуней и другими. Все чужие ас­пекты мира пересекаются с его аспектом. Все, что он видит и наблюдает, — и петербургские трущобы, и Петербург "монумен­тальный, все его случайные встречи и мелкие происшествия, — все это вовлекается в диалог, отвечает на его вопросы, ставит перед ним новые, провоцирует его, спорит с ним или подтверждает его мысли. Автор не оставляет за собой никакого существенного смыслового избытка и на равных правах с Раскольниковым вхо­дит в большой диалог романа в его целом. Такова новая позиция автора по отношению к герою в поли­фоническом романе Достоевского.



Лазурский Александр Федорович

(12 апреля 1874 — 12 марта 1917) — русский психолог. Сотрудник В. М. Бехтерева, профессор Психоневроло­гического института в Петербурге. Главные интересы А. Ф. Лазурского лежали в области психологии лично­сти и характера. Лазурским был пред­ложен особый тип эксперимента, так называемый «естественный экспери­мент», который должен был давать возможность научного исследования конкретной личности в ее реальных жизненных ситуациях. Выдвинутая А. Ф. Лазурским идея отношений в понимании природы личности была важным шагом вперед по сравнению с традиционным пониманием личности как совокупности психических функ­ций. Эта идея стала отправной для советских психологов ленинградской школы (В. Н. Мясищева, Б. Г. Ана­ньева и др.). В работах А. Ф. Ла­зурского была предпринята одна из первых в психологии серьезных попы­ток дать конкретную и эвристическую типологию личностей, на основе кото­рой была разработана (совм. с С. Л. Франком) развернутая программа эм­пирических исследований человека. При всей упрощенности и известной механистичности теоретических пред­ставлений А. Ф. Лазурского о лично- . сти его работы до сих пор сохраняют интерес- для психологии, подкупая прежде всего огромным фактическим материалом, собранным в них, тонкостью отдельных наблюдений .и мыслей.

Соч.: . Школьные характеристики, 2-е изд. Спб. 1913; К учению о психи­ческой активности. М., 1916; Очерк науки о характерах. 3-е изд. Пг., 1917; Естественный эксперимент и его школьное применение (под ред. А. Ф. Лазурского). Пг., 1918; Класси­фикация личностей. 3-е изд. Пг., 1924; Психология общая и эксперименталь­ная, 3-е изд. Л., 1925. > Лит.: Бехтерев В. М., Лаз у.р-с к и й1 А. Ф. — Вестник психологии, криминальной антропологии и педо--логии, 1919, т. 14, вып. 1;, С а д ч и-к о в а П. И. Психологическое насле­дие А. Ф. Лазурского. Киев, 1955 (автореф.).

Описывая свою классификацию личностей, А. Ф. Лазурский приводит большое количество примеров из художественной литературы и биографий. При­водимое здесь жизнеописание доктора Гааза — один из них.

Лазурский относит Ф. П. Гааза к личностям высшего уровня. В качестве характерных особенностей высшего уровня он выделяет значительные богатство; силу, сознательность и координированность психических переживаний и проявле­ний личности.

Одна из очень интересных идей, заложенных в классификации Лазурского, состоит в том, что с повышением уровня повышается социальная значимость. или социальный резонанс жизни и деятельности личности. Так что, если при индивидуальной характеристике представителей -низшего уровня больший ак­цент следовало бы ставить, на особенностях их внутренней нервно-психической организации (по терминологии Лазурского, эндопсихика), то для классификации людей высшего уровня нужно учитывать, прежде всего, характер их-связей и отношений с внешним социальным миром (экзопсихика). Таким образом, «психологический» принцип деления личности низшего уровня на «рассудоч­ных», «аффективных», «активных» уступает место «психосоциальному» принципу классификации личностей высшего уровня по сферам социальной жизни: на служителей «знания», «красоты», «организации», «альтруизма».

Заметим, что здесь у Лазурского идет речь именно о постановке акцентов, а не об игнорировании одной из обозначенных им сторон психических прояв­лений личности.

Специальные комментарии к альтруистическим типам высшего уровня даются самим А. Ф. Лазурским.

1   ...   30   31   32   33   34   35   36   37   38


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница