2 понятие о личности. Общие проблемы 6



страница11/38
Дата22.04.2016
Размер4.38 Mb.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   38

А. Н. Леонтьев мотивы, эмоции и личность1


1 Леонтьев А. Н. Деятельность, сознание, личность. М., 1975.

Итак, в основании личности лежат отношения соподчиненности че­ловеческих деятельностей, порождаемые ходом их развития. В чем, однако, психологически выражается эта, подчиненность, эта иерар­хия деятельностей? В соответствии с принятым нами определением мы называем деятельностью процесс, побуждаемый и направляемый мотивом,— тем, в чем опредмечена та или иная потребность. Иначе говоря, за соотношением деятельностей открывается соотношение мотивов. Мы приходим, таким образом, к необходимости вернуться к анализу мотивов и рассмотреть их развитие, их трансформации, способность к раздвоению их функций и те,их смещения, которые происходят внутри системы процессов, образующих жизнь человека как личности.

В современной психологии термином «мотив» (мотивация, мо­тивирующие факторы) обозначаются совершенно разные явления. Мотивами называют инстинктивные импульсы, биологические вле­чения и аппетиты, а равно переживание эмоций, интересы, желания; в пестром перечне мотивов можно обнаружить такие, как жизненные цели и идеалы, но также и такие, как раздражение электрическим током. Нет никакой надобности разбираться во всех тех смеше­ниях понятий и терминов, которые характеризуют нынешнее состоя­ние проблемы мотивов. Задача психологического анализа личности" требует рассмотреть лишь главные вопросы.

Прежде всего это вопрос о соотношении мотивов и потребно­стей. Я уже говорил, что собственно потребность — это всегда потребность в чем-то, что на психологическом уровне потребности опосредствованы психическим 'отражением, и притом двояко. С од­ной стороны, предметы, отвечающие потребностям субъекта, вы­ступают перед ним своими объективными сигнальными признаками, с другой — сигнализируются, чувственно отражаются субъектом и сами потребностные состояния, в простейших случаях — в резуль­тате действия интероцептивных раздражителей. При этом важней­шее изменение, характеризующее переход на психологический уровень, состоит .в возникновении подвижных связей потребностей с отвечающими им предметами.

Дело в том, что в самом потребностном состоянии субъекта предмет, который способен удовлетворить потребность, жестко не записан. До своего первого удовлетворения потребность «не знает» своего предмета, он еще должен быть обнаружен. Только в результате такого обнаружения потребность приобретает свою предметность, а воспринимаемый (представляемый, мыслимый) предмет — свою побудительную и направляющую деятельность фун­кции, т. е. становится мотивом2.

Подобное понимание мотивов кажется по меньшей мере одно­сторонним, а потребности — исчезающими из психологии. Но это не так. Из психологии исчезают не потребности, а лишь их абстрак­ты — «голые», предметно не наполненные потребностные состоя­ния субъекта. Абстракты эти появляются на сцене в результате обособления потребностей от предметной деятельности субъекта, в которой они единственно обретают свою психологическую конк­ретность.

Само собой разумеется, что субъект как индивид рождается наделенным потребностями. Но, повторяю это еще раз, потребность как внутренняя сила может реализоваться только в деятельности. Иначе говоря, потребность первоначально выступает лишь как условие, как предпосылка деятельности, но как только субъект начинает действовать, тотчас происходит ее трансформация, и потребность перестает быть тем, чем она была вертуально, «в себе». Чем дальше идет развитие деятельности, тем более эта предпосылка превращается в ее результат.

Трансформация потребностей отчетливо выступает уже на уров­не эволюции животных: в результате происходящего изменения и расширения круга предметов, отвечающих потребностям, и способов их* удовлетворения развиваются и сами потребности. Это проис­ходит потому, что потребности способны конкретизироваться в потенциально очень широком диапазоне объектов, которые и ста­новятся побудителями деятельности животного, придающими ей определенную направленность. Например, при появлении в среде новых видов пищи и исчезновении прежних пищевая потребность, продолжая удовлетворяться, вместе с тем впитывает теперь в себя новое содержание, т. е. становится иной. Таким образом, развитие потребностей животных происходит путем развития их деятельности по отношению ко все более обогащающемуся кругу предметов; разумеется, что изменение конкретно-предметного содержания по­требностей приводит к изменению также и способов их удовлетво­рения.

Конечно, это общее положение нуждается во многих оговорках И пояснениях, особенно в связи с вопросом о так называемых функ­циональных потребностях. Но сейчас речь идет не об этом. Глав­ное заключается в выделении факта трансформации потребностей через предметы в процессе их потребления. А это имеет ключевое значение для понимания природы потребностей человека. См.: Леонтьев Д. Н. Потребности, мотивы, эмоции. М., 1972.

В отличие от развития потребностей у животных, которое зависит от расширения круга потребляемых ими природных предметов, потребности человека порождаются развитием производства. Ведь производство есть непосредственно также и потребле­ние, создающее потребность. Иначе говоря, потребление опосредст­вуется потребностью в предмете, его восприятием или мысленным его представлением. В этой отраженной своей форме предмет и выступает в качестве идеального внутренне побуждающего мотива3.

Однако в .психологии потребности чаще всего рассматриваются в отвлечении от главного — от порождающей их раздвоенности потребительного производства, что и ведет к одностороннему объяснению действий людей непосредственно из их потребностей. При этом иногда опираются на высказывание Энгельса, извлеченное из общего контекста его фрагмента, посвященного как раз роли труда в формировании человека, в том числе, разумеется, также и его потребностей. Марксистское понимание далеко от того, чтобы усматривать в потребностях исходный и главный пункт. Вот что пишет в этой связи Маркс: «В качестве нужды, в качестве потреб­ности, потребление само есть внутренний момент производительной деятельности. Но последняя (выделено мной.— А. Л.) есть исход­ный пункт реализации, а потому и ее господствующий момент —~ акт, в который снова превращается весь процесс. Индивид произ­водит предмет и через его потребление возвращается опять к само­му себе...»4.

Итак, перед нами две принципиальные схемы, выражающие связь между потребностью и деятельностью. Первая воспроизводит ту идею, что исходным пунктом является потребность, и поэтому процесс в целом выражается циклом: потребность —>деятельность —* потребность. В ней, как отмечает Л. Сэв, реализуется «материализм потребностей», который соответствует домарксистскому представ­лению о сфере потребления как основной. Другая, противостоящая ей схеми есть схема цикла: деятельность -^потребность -^деятель­ность. Эта схема, отвечающая марксистскому пониманию потреб­ностей, является фундаментальной также и для психологии, в которой «никакая концепция, основанная на идее «двигателя», принципиально предшествующего самой деятельности, не может играть роль исходной, способной служить достаточным основанием для научной теории человеческой личности»5.

Преобразование потребностей на уровне человека охватывает также (и прежде всего) потребности, являющиеся у человека гомологами потребностей животных. «Голод,— замечает Маркс,— есть голод, однако голод, который утоляется вареным мясом, поедаемым с помощью ножа и вилки, это иной голод, чем тот, при котором проглатывают мясо с помощью рук, ногтей и зубов»6.

3 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч., т. 46, ч I, с. 26—29.

4 Маркс К, Энгельс Ф. Соч. т. 46, ч. I, с. 30.

5 Se"ve L. Marxisme et theovie de la Personnalite'. Paris, 1972.

6 Маркс К.., Энгельс Ф. Соч., т. 46, ч. I, с. 28.

Хотя потребности человека, удовлетворение которых составляет необходимое условие поддержания физического существования, отличаются от его потребностей, не имеющих своих гомологов у животных, различие это не является абсолютным, и историческое преобразование охватывает всю сферу потребностей.

Самое же главное состоит в том, что у человека потребности вступают в новые отношения друг с другом.

Верно, конечно, что общий путь, который проходит развитие человеческих потребностей, начинается с того, что человек дей­ствует для удовлетворения своих элементарных, витальных потреб­ностей; но далее это отношение обращается, и человек удовлетворяет свои витальные потребности для того, чтобы действовать. Это и есть принципиальный путь развития потребностей человека.

Путь этот, однако, не может быть непосредственно выведен из движения самих потребностей, потому что за ним скрывается развитие их предметного содержания, т. е. конкретных мотивов дея­тельности человека.

Таким образом, психологический анализ потребностей неизбеж­но преобразуется в анализ мотивов. Для этого, однако, необ­ходимо преодолеть традиционное субъективистское понимание мотивов, которое приводит к смешению совершенно разнородных явлений и совершенно различных уровней регуляции деятельности. Здесь мы встречаемся с настоящим сопротивлением: разве не очевидно, говорят нам, что человек действует потому, что он хочет. Но субъективные переживания, хотения, желания и т. п. не являют­ся мотивами потому, что сами по себе они не способны породить направленную деятельность, и, следовательно, главный психологи­ческий вопрос состоит в том, чтобы понять, в чем состоит предмет, данного хотения, желания или страсти.

Еще меньше, конечно, оснований называть мотивами деятельно­сти такие факторы, как тенденция к воспроизведению стереотипов поведения, тенденция к завершению начатого действия и т. д. В ходе осуществления деятельности возникает, конечно, множество «динамических сил». Однако силы эти могут быть отнесены к категории мотивов не с ббльшим основанием, чем, например, инерция человеческого тела, действие которой тотчас обнаруживает себя, когда, например, быстро бегущий человек наталкивается на внезапно возникшее препятствие.

Особое место в теории мотивов деятельности занимают открыто гедонистические концепции, суть которых состоит в том, что вся­кая деятельность человека якобы подчиняется принципу макси­мизации положительных и минимизации отрицательных эмоций. От­сюда достижение удовольствия и освобождение от страдания и составляют подлинные мотивы, движущие человеком. Именно в ге­донистических концепциях, как в фокусе линзы, собраны все идео­логически извращенные представления о смысле существования че­ловека, о его личности. Как и всякая большая ложь, концепции эти опираются на фальсифицируемую ими правду. Правда эта состоит в том, что человек действительно стремится быть счастли­вым. Но психологический гедонизм как раз и вступает в противо­речие с этой настоящей большой правдой, разменивая ее на мелкую монету «подкреплений» и «самоподкреплений» в духе скиннеровского бихевиоризма.

Человеческая деятельность отнюдь не побуждается и не управ­ляется так, как поведение лабораторных крыс с вживленными в мозговые «центры удовольствия» электродами, которые, если обучить их включению тока, бесконечно предаются этому занятию»7. Можно, конечно, сослаться на сходные явления и у человека, такие, как, например, потребление наркотиков или гиперболизация секса; однако явления эти решительно ничего не говорят о действительной природе мотивов, об утверждающей себя человеческой жизни. Она ими, наоборот, разрушается.

Несостоятельность гедонистических концепций мотивации со­стоит, разумеется, не в том, что они преувеличивают роль эмоцио­нальных переживаний в регулировании деятельности,' а в том, что они упрощают и извращают реальные отношения. Эмоции не под­чиняют себе деятельность, а являются ее результатом и «механиз­мом» ее движения.

В свое время Дж. Ст. Милль писал; «Я понял, что для того, чтобы быть счастливым, человек должен поставить перед собой какую-нибудь цель; тогда, стремясь к ней, он будет испытывать счастье, не заботясь о нем». Такова «хитрая» стратегия счастья. Это, говорил он, психологический закон.

Эмоции выполняют функцию внутренних сигналов, внутренних в том смысле, что они являются психическим отражением непосред­ственно самой предметной действительности. Особенность эмоций состоит в том, что они отражают отношения между мотивами (по­требностями) и успехом или возможностью успешной реализации отвечающей им деятельности субъекта8. При этом речь идет не о рефлексии этих отношений, а о непосредственно-чувственном их отражении, о переживании. Таким образом, они возникают вслед за актуализацией мотива (потребности) и до рациональной оценки субъектом своей деятельности.

Я не могу останавливаться здесь на анализе различных ги­потез, которые так или иначе выражают факт зависимости эмоций от соотношения между «бытием и долженствованием». Замечу только, что факт, который прежде всего должен быть принят во внимание, заключается в том, что эмоции релевантны деятельности, а не реализующим ее действиям или операциям7 См.: ГельгорнЭ., ЛуфборроуДж. Эмоции и эмоциональные расстройства. М., 1966. .8 Сходное положение высказывается, в частности, П. Фрессом: «...эмоциогенная ситуация,— пишет он,— не существует как таковая. Она зависит от отношения между мотивацией и возможностями субъекта» (Фресс П. Эмоции. — В кн.: П. Фресс и Ж. Пиаже (ред.) Экспериментальная психология.— Вып. 5, М., 1975).

Поэтому-то одни и те же процессы, осуществляющие разные деятельности, могут при­обретать разную и даже противоположную эмоциональную окраску. Иначе говоря, роль положительного или. отрицательного «санкцио­нирования» выполняется эмоциями по отношению к эффектам, за­данным мотивом. Даже успешное выполнение того или иного дей­ствия вовсе не всегда ведет к положительным эмоциям, оно может породить и резко отрицательное переживание, сигнализирующее о том, что со стороны ведущего для личности мотива достигнутый успех психологически является поражением.

Генетически исходным для человеческой деятельности явля­ется несовпадение мотивов и целей. Напротив, их совпадение есть вторичное явление: либо результат приобретения целью самостоя­тельной побудительной силы, либо результат осознания мотивов, превращающего их в мотивы-цели. В отличие от целей, мотивы ак­туально не сознаются субъектом: когда мы совершаем те или иные действия, то в этот момент мы обычно не отдаем себе отчета о мотивах, которые их побуждают. Правда, нам нетрудно привести их мотивировку, но мотивировка вовсе не всегда содержит в себе указание на их действительный мотив.

Мотивы, однако, не отделены от сознания. Даже когда мотивы не сознаются, т. е. когда человек не отдает себе отчета в том, что побуждает его совершать те или иные действия, они все же нахо­дят свое психическое отражение, но в особой форме — в форме эмоциональной окраски действий. Эта эмоциональная окраска (ее интенсивность, ее знак и качественная характеристика) выполня­ет специфическую функцию, что и требует различать понятие эмо­ции и понятие личностного смысла. Их несовпадение не является, однако, изначальным: по-видимому, на более низких уровнях пред­меты потребности как раз непосредственно «метятся» эмоцией. Несовпадение это возникает лишь в результате происходящего в ходе развития человеческой деятельности раздвоения функций мотивов.

Такое раздвоение возникает вследствие того, что деятельность необходимо становится полимотивированной, т. е. одновременно отвечающей двум или нескольким мотивам9. Ведь действия чело­века объективно всегда реализуют некоторую совокупность отно­шений: к предметному миру, к окружающим людям, к обществу, к самому себе. 9 Это задано уже принципиальной структурой трудовой деятельности, которая реализует двойное отношение: к результату труда (его продукту) и к чело­веку (другим людям).

Одни мотивы, побуждая деятельность, вместе с тем придают ей личностный смысл: мы будем называть их смыслообразующими мотивами. Другие, сосуществующие с ними, выполняя роль побу­дительных факторов (положительных или отрицательных) — порой остро Эмоциональных, аффективных, — лишены смыслообра-зующей функции; мы будем условно называть такие мотивы мотивами-стимулами. Характерная черта: когда важная по своему I личностному смыслу для человека деятельность сталкивается в ходе своего осуществления с негативной стимуляцией, вызывающей даже сильное эмоциональное переживание, то личностный смысл ее от этого не меняется; чаще происходит другое, а именно свое­образная, быстро нарастающая психологическая дискредитация возникшей эмоции. Это хорошо известное явление заставляет еще раз задуматься над вопросом об отношении эмоционального пере­живания к личностному смыслу10. Распределение функций смыс-лообразования и только побуждения между мотивами одной и той же деятельности позволяет понять главные отношения, характе­ризующие мотивационную сферу личности: отношения иерархии мо­тивов. Иерархия эта отнюдь не строится по шкале их близости к витальным (биологическим) .потребностям, подобно тому как это представляет себе, например, Маслоу: в основе иерархии лежит необходимость поддерживать физиологический гомеостазис; выше — мотивы самосохранения; далее — уверенность, престижность; на­конец, на самой вершине иерархии — мотивы познавательные и эстетические11. Главная проблема, которая здесь возникает, за­ключается не в том, насколько правильна данная (или другая, по­добная ей) шкала, а в том, правомерен ли самый принцип такого шкалирования мотивов. Дело в том, что ни степень близости к био­логическим потребностям, ни степень побудительности и аффектоген-ности тех или иных мотивов еще не определяют иерархических отношений между ними. Эти отношения определяются складываю­щимися связями деятельности субъекта, их опосредствованиями и поэтому являются релятивными. Это относится и к главному соотношению — к соотношению смыслообразующих мотивов и мо­тивов-стимулов. В структуре одной деятельности данный мотив может выполнять функцию смыслообразования, в другой — функцию дополнительной стимуляции. Однако смыслообразующие мотивы всегда занимают более высокое иерархическое место, даже если они не обладают прямой аффектогенностью. Являясь ведущими в жизни личности, для самого субъекта они могут оставаться «за занавесом» — и со стороны сознания, и со стороны своей непосредственной эффективности.

Факт существования актуально несознаваемых мотивов вовсе не выражает собой особого начала, таящегося в глубинах психики. Неосознаваемые мотивы имеют ту же детерминацию, что и всякое психическое отражение: реальное бытие, деятельность человека в объективном мире. Неосознаваемое и сознаваемое не противостоят друг другу; это лишь разные формы и уровни психического отра­жения, находящегося в строгой соотнесенности с тем местом, которое занимает отражаемое в структуре деятельности, в движении ее

системы. I ° См.: Бассин Ф. В. К развитию проблемы значения и смысла.— Вопр. психологии, 1973, ¹ 6.



II М a s I о w A. Motivation and Personality. N. Y., 1954.

Если цели и отвечающие им действия необходимо сознаются, то иначе обстоит дело с осознанием их мотива — того, ради чего ставятся и достигаются данные цели. Предметное со­держание мотивов всегда, конечно, так или иначе воспринимается, представляется. В этом отношении объект, побуждающий дейст­вовать, и объект, выступающий в качестве орудия или преграды, так сказать, равноправны. Другое дело — осознание объекта в качестве мотива. Парадокс состоит в том, что мотивы открываются сознанию только объективно, путем анализа деятельности, ее ди­намики. Субъективно же они выступают только в своем косвенном выражении — в форме переживания желания, хотения, стремления к цели. Когда передо мной возникает та или иная цель, то я не только сознаю ее, представляю себе ее объективную обусловлен­ность, средства ее достижения и более отдаленные результаты, к которым она ведет, вместе с тем я хочу достичь ее (или, на­оборот, она меня отвращает от себя). Эти непосредственные пере­живания и выполняют роль внутренних сигналов, с помощью кото­рых регулируются осуществляющиеся процессы. Субъективно вы­ражающийся же в этих внутренних сигналах мотив прямо в них не содержится. Это и создает впечатление, что они возникают эндо­генно и что именно они являются силами, движущими поведением.

Осознание мотивов есть явление вторичное, возникающее только на уровне личности и постоянно воспроизводящееся по ходу ее развития. Для совсем маленьких детей этой задачи просто не существует. Даже на этапе перехода к школьному возрасту, когда у ребенка появляется стремление пойти в школу, подлинный мотив, лежащий за этим стремлением, скрыт от него, хотя он и не затрудняется в мотивировках, обычно воспроизводящих знаемое им. Выяснить этот подлинный мотив можно только объективно, «со стороны», изучая, например, игры детей «в ученика», так как в ролевой игре легко обнажается личностный смысл игровых дей­ствий и соответственно их мотив12. Для осознания действительных мотивов своей деятельности субъект тоже вынужден идти по «обход­ному пути», с той, однако, разницей, что на этом пути, его ориенти­руют сигналы-переживания, эмоциональные «метки» событий.

День, наполненный множеством действий, казалось бы, вполне успешных, тем не менее может испортить человеку настроение, оставить у него некий неприятный эмоциональный осадок. На фоне забот дня этот осадок едва замечается. Но вот наступает минута, когда человек как бы оглядывается и мысленно перебирает прожи­тый день, в эту-то минуту, когда в памяти всплывает определенное событие, его настроение приобретает предметную отнесенность: возникает аффективный сигнал, указывающий, что именно это событие и оставило у нега эмоциональный осадок. Может статься, например, что это его негативная реакция на чей-то успех в дости­жении общей цели, единственно ради которой, как ему думалось, он действовал; и вот оказывается, что это не вполне так и что едва ли не главным для него мотивом было достижение успеха для себя. Он стоит перед «задачей на личностный смысл», но она не решается сама собой, потому что теперь она стала задачей на соотношение мотивов, которое характеризует его как личность. Нужна особая внутренняя работа, чтобы решить такую задачу и, может быть, отторгнуть от себя то, что обнажилось. Ведь беда, говорил Пирогов, если вовремя этого не подметишь и не остановишь­ся. Об этом писал и Герцен, а вся жизнь Толстого — великий при­мер такой внутренней работы.

Процесс проникновения в личность выступает здесь со стороны субъекта, феноменально. Но даже и в этом феноменальном его проявлении видно, что он заключается в уяснении иерархических связей мотивов. Субъективно они кажутся выражающими психо­логические «валентности», присущие самим мотивам. Однако науч­ный анализ должен идти дальше, потому что образование этих связей необходимо предполагает трансформирование самих мотивов, происходящее в движении всей той системы деятельности субъекта, в которой формируется его личность.

12 См.: Леонтьев А. Н. Психологические основы дошкольной игры.— До­школьное воспитание, 1947, № 9; Б о ж о в и ч Л. И., Морозова Н. Г., Славина Л. С. Развитие мотивов учения у советских школьников.— Изв. Акад. пед. наук РСФСР, вып. 36, М., 1951.


Узнадзе Дмитрий Николаевич (1 ян­варя 1887—12 октября 1950) — советский психолог и философ, дей­ствительный член АН Грузинской ССР (с 1941). Окончил философский фа­культет Лейпцигского университета (1908), историко-филологический фа­культет Харьковского университета (1913). Один из основателей Тбилис­ского университета (1918), где со­здал отделение психологии, кафедру психологии и лабораторию экспери­ментальной психологии при ней. Со дня организации (1941) был директо­ром Института психологии АН Грузин­ской ССР.

Д. Н. Узнадзе — автор перных учеб­ников и систематических курсов пси­хологии на грузинском языке. Ему принадлежит ряд исследований по психологии мышления, речи, восприя­тия и др. Созданная Д. Н. Узнадзе оригинальная теория установки и выполненные в русле ее многочислен­ные экспериментальные исследования самого Узнадзе, а также его учеников привели к образованию одной из круп­ных школ в советской психологической науке..

Соч.: Труды, т. 1—6. Тб., 1966—1967 (на груз, яз.); Психологические иссле­дования. М., 1966.

1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   38


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница