1. Июнь Август 1941 года. Начало войны



страница4/6
Дата02.05.2016
Размер1.56 Mb.
1   2   3   4   5   6
4.Август - декабрь 1943.

На излечении, после ранения.
В полковом пункте медицинской помощи (ППМ) дежурный врач сортировал прибывающих раненых: кого на перевязку, кого – на эвакуацию в медсанбат, госпиталь. Меня все больше мучила жажда, хотелось пить, я попросил воды, но врач, строго оборвав меня, заявил, что пить ни в коем случае нельзя, и наказал ездовому побыстрее доставить меня в медсанбат.

Дорога к нему проходила мимо нашего расположения. Остановив подводу, сопровождающий меня связист разыскал военфельдшера дивизиона. Вскоре он возвратился вместе с ним. Подъехала санитарная машина.

446 ОМСБ (отдельный медсанбат), куда меня доставили, размещался в сосновой роще. Возле палатки приемно–сортировочного отделения всюду в ожидании врачебного осмотра лежали на плащ–палатках, подстилках из соснового лапника, просто на траве, стояли, сидели под соснами наспех перебинтованные раненые.

Меня прямо с машины дежурный врач приемного отделения срочно направил на операцию.

Из санпропускника я попал в операционную, в которой было несколько операционных столов. Мне дали эфирный наркоз. Я закашлялся. Погружаясь в глубокую дрему, я еще почувствовал, как хирург делал надрез на животе, услышал, словно откуда–то издалека, что он что–то озабоченно сказал своим ассистентам и потом как–то враз провалился в какую–то глухую бездну, и больше уже ничего не чувствовал и не слышал.

Очнулся на следующий день в послеоперационном отделении.

Будто сквозь туманную дымку, постепенно рассеявшуюся, возникла передо мной молодая медсестра в белом халате и белой косынке, повязанной на голове.

Увидев, что я открыл глаза, она облегченно вздохнула и, приветливо улыбнувшись, сказала негромко:

- Все в порядке. Доктор сделал операцию, удалил осколок. Будешь жить.

И это - «все в порядке» и «будешь жить» - было сказано с такой задушевностью и уверенностью, что и я проникся этой мыслью, хотя после операции чувствовал себя неважно.

Молодую медсестру звали Дусей Селиховой. Общительная, внимательная, она досматривала меня в послеоперационный период до отправки из медсанбата в госпиталь, неустанно заботилась все эти дни и ночи о том, чтобы вывести меня из крайне тяжелого состояния, не допустить осложнений.

У нее были удивительно легкие руки. Все, что она делала – уколы, введение лекарственных препаратов в вену, другие процедуры по назначению врача, все у нее получалось легко, безболезненно.

Она обладала необыкновенным даром, чуткостью и заботливостью, состраданием. Откроешь, бывало, глаза, чуть слышно застонешь, а у постели уже видишь Дусю Селихову. Вроде никуда не отлучалась, пока я после принятия снотворного спал. Проверит повязку на животе, если надо, подбинтует, поправит подушку и одеяло, скажет участливо: «Потерпи, скоро пройдет», и словно уже боли нет и, правда, стало легче.

Как–то после войны я узнал, что из каждых ста фронтовиков, получивших ранение в живот, в живых оставался только один.

И то, что среди них суждено было оказаться и мне, безусловная заслуга хирурга, оперировавшего меня (к большому сожалению, не помню его фамилии), медсестры Дуси Селиховой, многих других врачей, медсестер, нянь, которые в то трудное время вылечивали и высматривали меня в медсанбате и в госпиталях. Низкий поклон им и благодарность!

В медсанбате я пробыл неделю, а затем 16 августа меня эвакуировали в 564й полевой госпиталь.

В палате со мной находилось несколько раненых офицеров из 274й стрелковой дивизии. От них я узнал, как развивались события в районе высоты 216.6. в последующие после моего ранения дни.

Сменившая разбитые полки 113й немецкой пехотной дивизии 18я моторизованная дивизия (18 мд), которую перебросили из под Смоленска, непрерывно атаковала высоту 216.6. Контратаки следовали буквально одна за другой. В них, кроме пехоты, участвовали танки, массированные бомбовые удары наносили вражеские бомбардировщики. Но все контратаки были отбиты и, понеся большие потери, 18 мд начала отход, оказывая упорное сопротивление на промежуточных рубежах. Борьба велась за каждый населенный пункт, каждую высоту. Раненный южнее выс. 216.6. в д. Кухарево офицер рассказывал, что за эту деревушку, сожженную фашистами, велись бои весь день и только к вечеру удалось освободить ее.

20 августа госпиталь с группой офицеров посетил член Военного совета 31й армии ген.-майор Русских Александр Георгиевич. Многих раненных офицеров он знал лично, помнил их имена отчества.

В палате – тут все были тяжелораненые – он вручил правительственные награды.

Получил награду и я. Вручая мне медаль «За отвагу», которой я был награжден командующим 31й армией ген.-майором В.А.Глуздовским, приказом №0124 от 10 августа 1943г., он сказал, что эресовцы очень помогли пехоте в проведении наступательной операции своими залпами.

Уже после войны, перебирая переписку, я нашел письмо зам. командира нашего дивизиона по политчасти гв. капитана Ядренникова Николая Пименовича моей матери, обеспокоенной тем, что долго не получала от меня писем. Он писал:

« Уважаемая, Татьяна Аркадиевна!

Получив от вас письмо, спешу сообщить, что ваш сын, гвардии старший лейтенант Ляховецкий Яков Михайлович, в боях с немецко-фашистскими захватчиками, 8 августа 1943 года был ранен и отправлен в полевой госпиталь, откуда через пять дней был эвакуирован в глубокий тыл.

Татьяна Аркадьевна, самочувствие Вашего сына после ранения было очень хорошее, из полевого госпиталя он нам прислал письмо. За проявленное мужество и отвагу в борьбе с врагом, в госпитале была вручена Вашему сыну Правительственная награда медаль «За отвагу».

Сильно не беспокойтесь, Татьяна Аркадьевна, Ваш сын скоро поправиться от раны и напишет Вам письмо. Вам, Татьяна Аркадьевна, большое спасибо за то, что Вы воспитали своего сына мужественным и храбрым, как офицер Красной Армии, он достойно сражался за Русскую землю, за Родину, ее честь и свободу.

Желаем Вам, Татьяна Аркадьевна, доброго здоровья.

С искренним к Вам уважением

Зам. Командира по политчасти

гвардии капитан

Ядренников.

9.ІХ.43г. Полевая почта 66468»

22 августа санитарным самолетом С-2 меня переправили в СЭГ-290 (сортировочно–эвакуационный госпиталь). Он находился в Пыжовском лесу, в 12км от Вязьмы.

Хотя палата, в которую я был помещен, размещалась в землянке, в ней было просторно, светло и уютно. У кроватей тумбочки, стены оббиты фанерой, пол устлан досками, на окнах занавески из марли.

С годами трудно вспомнить детали, подробности, фамилии врачей, нянь.

Этот пробел в какой–то степени позволила восполнить документальная повесть Вильяма Гиллера о СЭГ -290 «И снова в бой…» /М.1981/. Из нее, кроме того, я узнал, как был развернут госпиталь в лесу под Вязьмой весной 1943г., что он из себя представлял в то время.

В Пыжовском лесу для госпиталя в короткое время было выстроено более 7900кв. метров подземных и 4200кв. метров полуподземных помещений, сооружены грунтовые дороги в четыре с лишним километров. От станции Пыжовка в расположение госпиталя проведена узкоколейка, по обе стороны которой в лесу располагались отделения для раненных, операционные, другие службы. Вдоль узкоколейки на территории госпиталя была расположена «Березовая роща» с деревянным настилом, высаженными березками.

Наше хирургическое отделение для раненных в грудную клетку и живот было оборудовано в вырытом в лесу котловане длиной в пятьдесят, шириной в двадцать метров и глубиной в два человеческого роста, с накатом из бревен на рельсовых перекрытиях. За палатами для приема раненных в самом центре землянки – в правом и левом отсеках – находились операционная и перевязочная, а в конце ее размещались палаты для лечения и эвакуации раненных. В них было много света, так как в наземной части землянки окна сделали на всю длину.

Руководил отделением Сергей Петрович Полевой, опытнейший хирург и организатор. Он, как отмечал В.Е.Геллер, вечно погруженный в работу, переутомленный до предела, забывал обо всем на свете, кроме своих раненых. В отделении трудились хирурги Ирина Еремеевна Зернова, Евгений Иванович Харламов, ст. медсестра Раиса Минакова и многие другие. Все они работали самоотверженно, проявляя о нас, раненых, большую заботу.

Несмотря на тяжелейшие условия военного времени, в госпитале были обеспечены надлежавшее медицинское обслуживание, нормальное питание. В палатах - уют, на кроватях чистое постельное белье. В приемно-сортировочном отделении, куда первоначально поступали раненые, медсестры, дружинницы разносили в корзинках завернутые в бумагу бутерброды с маслом, колбасой, сыром.

В госпитале под Вязьмой я пробыл пять дней. 27 августа «летучкой» по узкоколейке меня с партией тяжелораненых вывезли на станцию Пыжовка. У платформы уже стоял санитарный поезд №147. Выгрузив нас, «летучка» возвратилась за очередной партией раненых.

Эвакуацией руководила начальник эвакоотделения Наташа Воробьева, совсем еще молодая девушка с коленкоровой папкой в руках. Выполняя ее указания, санитары с носилками без суеты, сноровисто и быстро размещали нас в пассажирских вагонах поезда.

Вагон, в который меня разместили был с широким проходом с двумя рядами подвесных коек, в которых раненые лежали как в люльках.

В Москве, куда мы прибыли, наш состав долго не задерживали. С Казанского вокзала его отправили на юг, в Грузию. Ехали через Рязань, Миллерово, Ростов. На остановках с перронов станций в окна заглядывали женщины, ища среди раненых своих родных или близких, которых возможно, именно этим эшелоном отправляли в тыл, желали нам скорейшего выздоровления.

В пути находились долго. Только через полмесяца, 19 сентября прибыли к месту назначения, в Цхалтубо, в эвакогоспиталь 2452.

Благодаря сохранившейся переписке и записям в блокноте, я могу теперь вспомнить, что находился на лечении в корпусе №1, 3м отделении, палате №42, а моими соседями по палате были раненые офицеры Б.И.Скворцов и А.С.Горячкин.

В госпитале (начальник капитан Кобахидзе), как и в СЭГ-290, был образцовый, строго заведенный порядок, хорошо налажено лечение, уход за ранеными, питание.

Ранение у меня было тяжелое, рана заживала медленно, и в госпитале я пробыл, проходя лечение, 3,5 месяцев.

Моим лечащим врачом была средних лет женщина, опытный хирург (к сожалению, фамилию не припомню). В палату приходила она неизменно в белоснежном, аккуратно выглаженном халате, была подтянутой, стройной, и внешне казалась чуть строгой. Но при осмотре взгляд ее излучал доброту и внимание.

Постепенно я стал поправляться. И хотя последствия ранения давали о себе знать еще, но я смог уже выходить из корпуса на территорию госпиталя, и даже несколько раз побывал в городе.

В последнее время меня больше всего беспокоило, как бы я, молодой офицер (19 декабря мне исполнилось 20 лет) не был признан при выписке инвалидом, ограниченно годным к воинской службе.

Во второй половине декабря предстояла медкомиссия. И когда лечащий врач при очередных обходах справлялась о моем самочувствии, я отвечал, что чувствую себя вполне нормально и могу продолжать службу. Тоже заявил и на медкомиссии.

22 декабря 1943г. меня выписали из госпиталя, признав годным к строевой службе.

С трудом подобрал себе на складе обмундирование. Брюки там почему–то были сплошь чуть ли не гражданского покроя, черного цвета. Наконец, отыскал себе бриджи цвета хаки. Хотя они были из какой–то невзрачной фактуры ткани, но фасон мне понравился. Однако вскоре в них разочаровался. По сравнению с формой других офицеров, особенно тыловиков, мои бриджи выглядели уж очень бледно. С гимнастеркой повезло больше. На рукаве ее была небольшая, с подпалиной, заштопанная дырочка, - след от пули, но она была темно–зеленого цвета, шерстяной. Еле подобрал себе сапоги, шинель по росту, правда, однобортную, солдатскую.

Получив документы, 23 декабря поездом выехал в Тбилиси, имея назначение в 10й учебной офицерский дивизион резерва артиллерии.

В центре города, на автобусной остановке, я спросил у подошедшего молодого офицера–грузина, как добраться на улицу, где размещался дивизион резерва. Мы разговорились. Узнав, что я выписался из госпиталя после ранения, офицер пригласил меня к себе на квартиру переночевать, заметив, что уже поздно и в дивизионе, кроме дежурного, вряд ли кого найду.

У него была просторная, обставленная добротной мебелью квартира. Знакомя меня с матерью, он сказал ей, что я офицер–фронтовик, был тяжело ранен, только что выписался из госпиталя.

Мать его, как и сын, была исключительно гостеприимна. Она с интересом расспрашивала меня о родителях, о фронте, как там на войне. Поинтересовалась, где и как был ранен, спросила не встречал ли я, случайно, ее старшего сына. Оказывается, он тоже фронтовик, артиллерист. От него давно уже не было писем. На фронте он с начала войны, в одном из последних писем писал, что находится в районе какого–то города, но военный цензор зачеркнул его название жирной чертой. После того, как мы вместе поужинали, выпили грузинского вина, она постелила мне в отдельной комнате.

Многое забывается, но внимание и радушие, с которыми меня приняли дотоле не знакомые мне грузинские женщина и ее сын, до сих пор остались в памяти.

В учебном офицерском дивизионе, ожидая назначения, пробыл пять дней. Надо сказать, что в первый день встретили меня здесь не так радушно. Дежурный офицер, одетый с иголочки, глядя на мое невзрачное обмундирование, недовольно заметил, что мне следовало подойти к нему для доклада на положенное по уставу расстояние. Перед Новым годом, 29 декабря я получил, наконец, предписание в Москву, в отдел кадров гвардейских минометных частей и проездные документы.

На прямой поезд билетов не было, пришлось добираться несколькими составами, в общих пассажирских вагонах. Путь до Москвы занял больше недели. На Казанский вокзал прибыл уже в следующем 1944 году, 5 января.

Из отдела кадров ГМЧ, который размещался во 2м Доме НКО, направили в Дивизион резерва штаба формирования ГМЧ.

На Метро, а затем трамваем (2 остановки) добрался в военный городок на Хорошевском шоссе, 4, где находился дивизион. В нем - как на вокзале. Одни прибывали, ожидая назначения, другие убывали, получив его.

В дивизионе пробыл я почти месяц. Уже не помню, чем конкретно было занято это время.

Запомнилось, правда, как меня в составе группы офицеров в один из дней направили в распоряжение военной комендатуры.

Там я и еще два офицера поступили в подчинение пехотного капитана, видимо, из штатных ее сотрудников. Капитан был строен, молод, в новенькой, ладно пригнанной по фигуре шинели, в хромовых, до блеска начищенных сапогах, голенища гармошкой. По дороге к Арбату, где нам предстояло нести дежурство, он все время шутил, сыпал анекдотами.

Приведя нас к кинотеатру «Художественный», в котором шел фильм «Жди меня», капитан объяснил, что задача состоит в том, чтобы следить за порядком в очередях к билетным кассам и на площади возле кинотеатра. Еще предупредил, чтобы мы без его разрешения никуда не отлучались и что в случае чего о нем можно будет справиться в администрации кинотеатра. После этого он удалился, и до конца дежурства мы больше его не видели.

В то время (не то, что ныне) относительно соблюдения военнослужащими уставных положений было очень строго. Стоило кому-нибудь из них появиться на московских улицах с малейшим нарушением формы одежды, в плохо начищенных сапогах, и, не дай бог, не приветствовать старшего по званию, его тут же задерживал невесть откуда появившийся комендантский патруль. А это, в лучшем случае, - не меньше часа заниматься строевой во дворе комендатуры.

За время дежурства ничего существенного не произошло.

Когда были проданы билеты на последний сеанс, мы начали разыскивать нашего капитана. Нашли его в одном из кабинетов. Развалившись в кресле, он любезничал с симпатичной блондинкой, лет до тридцати. Она сидела в другом кресле, заложив ногу за ногу, с открытыми коленями, курила папиросу. Капитан что-то рассказывал ей, видимо, что-то смешное, и блондинка, глядя на него, широко улыбалась. Оглянувшись на нас, капитан бросил мимолетный взгляд на наручные часы, сказал, что мы можем возвращаться в свою часть и, повернувшись к блондинке, продолжал разговор.

На пути в расположение, в вагоне метро, один из наших офицеров язвительно заметил, что не только в «Ташкенте» были хорошо пристроившиеся «тыловые крысы».

Конечно, и в тылу, тыловых службах кто – то должен был служить, в том числе и в комендатурах. Но вся разница заключалась в том, что одни в это трудное время действительно служили, а другие только «отбывали» службу в свое удовольствие.


5. Февраль 1944 – октябрь 1945 года.

Горький – Сормово. Завод № 105 Наркомата боеприпасов.12 ТРБ.
6 февраля 1944 года, я наконец, получил назначение – в учебную бригаду, в Гороховецкие лагеря. Об этих лагерях среди офицеров ходила недобрая слава, и от нового назначения я был не в восторге. Тем более, что хотелось попасть если не в свою, то хотя бы во фронтовую часть.

На месте оказалось, что служить мене предстояло не в «учебке», а в Горьком на Сормовском военном заводе № 105, выполнять специальное задание ГКО по выпуску боеприпасов для гвардейских минометных частей.

Вместе со мной на завод были направлены из учебной бригады лейтенанты Николай Антонов и Михаил Кудрявцев.

Воинское подразделение, приписанное к заводу № 105, разыскали в Сормово на территории какого-то бывшего не то совхоза или колхоза.

Представились командовавшему этим подразделениям гв. капитану Булаткину. Он был высокого роста, в длинной шинели, вид у него был такой, словно он все время должен был куда–то спешить.

Я получил 6й взвод. Собственно, это был взвод только по названию. От временно исполнявшего обязанности взводного ст. сержанта Павлова Алексея Васильевича я принял 77 сержантов и рядовых (во взводе, как правило, полагалось личного состава более чем в два раза меньше), вещевое и заводское имущество, числящееся за ним.

Впоследствии я познакомился с А.В. Павловым поближе. Сам он, 1910 года рождения, уроженец Ярославской обл., был требовательным, знающим свое дело командиром. У меня с ним, как и с командирами отделений ст. сержантами Гуляевым Михаилом Фроловичем, Ивановым Егором Дмитриевичем, Жерноклюевым Василием Васильевичем, сержантом Корякиным Владимиром Петровичем сложились хорошие, не в ущерб службе, отношения, и они меня ни разу не подводили.

Ближе познакомился я с остальным личным составом подразделения. В нем было 5 коммунистов, 49 комсомольцев. Представлял он чрезвычайно разноликую, многонациональную команду из 11ти национальностей – русских, украинцев, белорусов, казахов, таджиков, узбеков, татар, мордвин, хакассов, коми, каракалпаков. Но в отношениях между ними национальных различий не чувствовалось. Я не помню ни одного случая конфликта на этой почве.

Призывались они со множества регионов, были уроженцами 10 союзных и автономных республик, 38 краев и областей, в том числе 4 – из Украины (Гура Степан Алексеевич – Харьковской, Ивачковский Николай Иванович – Винницкой, Лях Спиридон Сергеевич – Черниговской, Яковенко Михаил Андреевич – Ворошиловградской областей). До армии 41 из них были рабочими, 26 – колхозниками, остальные служащими, учащимися.

Конечно, таким составом руководить было чрезвычайно сложно. У каждого из них были свои особенности, характер, обычаи. Многие солдаты 1925 года рождения на вид (и не только) казались совсем мальчишками и не совсем соблюдали уставную дисциплину.

На фронте, казалось, все было ясно. Там, как правило, все были как-то собранней, каждый чувствовал свой долг, ответственность. Расхлябанность хотя бы одного на огневой позиции могла привести к непоправимым последствиям.

Здесь же нужен был особый подход. Одной требовательности было недостаточно, чтобы всю эту разноликую массу сплотить в единый, дисциплинированный коллектив, способный выполнять напряженные производственные задания при очень трудных условиях работы, соблюдать порядок. Тем более, как потом выяснилось, подразделение, которое я принял, являлось далеко не благополучным, и практически все мне надо было начинать с «нуля».

Перед получением допуска на завод меня пригласил к себе офицер из особого отдела. Обычные, стандартные вопросы, подобно которым мне и ранее уже задались: где родился, где проживал и учился до войны, кто родители, где призывался, какое и где окончил военное училище, где служил и т.п.

Делая попутно, как бы невзначай, отметки у себя в тетради, особист сочувственным тоном, конфиденциально сообщил, что моего предшественника, лейтенанта, группа солдат из бригады, работающей на выгрузке ракет, сильно избила в темном углу. Лейтенанта откомандировали в Гороховец. Как я понял, делу этому по каким-то причинам не дали ход. Солдаты, причастные к инциденту, продолжали работать на потоке, и особист намекнул, что я это должен иметь ввиду.

В тот же день в цеху я узнал, что принятое мной подразделение было самым недисциплинированным и отстающим на заводе, с трудом справлялось с производственными заданиями, а нередко и не выполняло их, вследствие чего в конце месяца на потоке случались настоящие авралы, чтобы как–то «вытянуть» месячный или квартальный планы.

У Павлова я попытался выяснить причины конфликта моего предшественника с солдатами. Сейчас уже точно не припомню, но суть его, кроме всего прочего, сводилась к тому, что он, обещая им при выполнении производственного задания не задерживать их на смене, сплошь и рядом нарушал данные обещания.

Несколько дней ушло на ознакомление с производственным процессом. Нужно было хотя бы в общих чертах разобраться, вникнуть в дело, которое мне поручалось. Тем более, что ранее никогда мне с ним сталкиваться не приходилось.

В просторном деревянном цеху было два потока. На одном, что в левом крыле, работал взвод Антонова. Он выпускал снаряды М-8, числился передовым на заводе и сейчас удерживал Переходящее Красное знамя.

На другом потоке, в правом крыле, наш взвод снаряжал снаряды М-13. Процесс этот по условиям труда был значительно трудоемким, чем на соседнем потоке: снаряд М-13 по сравнению с М-8 был более в 5 раз тяжелее по весу.

Комплектующие для сборки – корпуса реактивных снарядов, головки с разрывным зарядом, шашки пириксилино – тротиловых порохов, ящики для упаковки и др. – поступали с Горьковского автозавода, завода «Красное Сормово» (з-д 112), Дзержинска и других предприятий.

На длинном, через весь цех, конвеере готовились к сборке боевые головки, снаряжались порохом корпуса снарядов, затем они подавались по рольгангам к специальному столу, где они навинчивались на головки, после чего трафаретились, в них просверливалась резьба для фиксации винтом. Реактивные снаряды укладывались в ящики, выталкивались по рольгангу в окно на погрузку, отвозились на склад.

Для выполнения месячного плана за смену, если мне не изменяет память, надо было выпустить 600 снарядов. Но нередко, особенно когда готовились крупные операции на фронтах, задания значительно увеличивали.

Уже в первый день и невооруженным глазом можно было заметить, что в отличии от потока Антонова на нашем работа велась как–то вяло, пассивно, без всякой состязательности и энтузиазма, по принципу: «солдат спит, служба идет». Никто никуда не торопился, за исключением разве на перерыв и обед.

С утра много времени тратилось на раскачку. В результате на сборку комплектующие поступали неритмично, с задержкой (при наличии готовых к сборке боевых головок отсутствовали подготовленные ракетные корпуса и наоборот). Работающий на этой операции Иван Тюльпин вместе с напарником, солдаты на последующих операциях вследствие этого в первую половину дня то и дело временно вынужденно простаивали.

Что бы как–то «вытянуть» сменные задания, в бригадах, работающих на завершающих операциях, особенно на выгрузке готовой продукции, во второй половине дня начинался настоящий аврал. Им в помощь приходилось снимать солдат с других участков.

Вообще, кроме всего прочего, процесс укупорки и выгрузки готовой продукции на склад оставался на потоке самым уязвимым. Новые ящики под укупорку снарядов к нам поступали крайне редко. В основном из тарного участка подавались возвращенные с фронта бывшие в употреблении ящики, причем, зачастую не полностью укомплектованные положенной и исправной арматурой, с дефектами, которые нужно было устранять тут же, в цеху, во время работы.

В результате конвеер загромождался изделиями, приходилось снимать с рольганга снаряды, укладывать рядом на полу для освобождения места. Это вело к потере времени, дополнительной физической нагрузке на солдат, и так занятых очень тяжелым трудом. Ведь каждая полностью снаряженная ракета весила 42,5кг, а 600 штук (при условии только выполнения плана, без его перевыполнения) свыше 25 тонн.

Бригадам, работающим на начальных процессах, доводилось только сменное задание, почасовой учет их выполнения отсутствовал, соревнование по существу организованно было формально. Учитывая, что денежное вознаграждение солдат практически не зависело от выполнения плана (зарплату они на заводе за это не получали), моральный фактор имел особенно большое значение, а он недооценивался.

Эти и другие пробелы в организации производственного процесса, работе потока приходилось устранять на ходу. В этом я нашел поддержку у мастера потока, начальника цеха (фамилии их, к сожалению, в моих записях не сохранились).

Постепенно на всех операциях был внедрен почасовой график. На начальных подготовительных процессах стал обязательным двухчасовой задел к началу смены. Это помогло избежать так укоренившейся с утра раскачки.

За соблюдением почасового графика стали отвечать сержанты, каждый на своем участке. За это был строгий спрос с них. Причины срывов, отклонений от графика, случаи брака разбирались на «летучках», с участием сержантов, заводских контролеров в конторке у мастера.

Улучшилась наглядность. На доске показателей проставлялись выполнение часового графика и задания с нарастающим итогом за каждый час. Таким образом наглядно было видно, как работает поток – с отставанием или опережением задания.

Представляясь вернувшемуся с командировки директору завода Молочко, я пожаловался ему, что нам поставляют из тарного участка преимущественно старые, буквально разбитые ящики, с большими дефектами, которые приходилось устранять прямо в цеху, что сказывалось на выполнении плана. Директор пообещал разобраться. И вскоре мы это почувствовали. С тарного участка стали поступать ящики вполне пригодные для работы, укомплектованные соответствующей арматурой. Больше стали получать и совершенно новую укупорку.

Постепенно работа потока оживилась. Уже не было той былой пассивности и вялости, тех дней, когда за двенадцатичасовую смену мы еле дотягивали до дневного задания. Появились материальные стимулы: дополнительное питание в заводской столовой, премии.

В один из дней на какое то время, подменив Тюльпина (для меня важно было поработать на различных операциях, чтобы лично познать суть их «изнутри», лучше вникнуть в особенности производственного процесса), я заметил, что мне стали «наступать на пятки», причем с каким–то даже азартом, пытаясь завалить заготовками. Пришлось поднажать, буквально выхватывая с рольганга один за другим корпуса снарядов и навинчивая их на резьбу боевых головок, которые напарник зажимал дугообразными тисками. Наблюдая за мной, мастер с тревогой в голосе предупреждал: «Осторожно!». Ему, видно, казалось, что я или обязательно сорву с корпуса ракеты стабилизатор или уроню ее. Но все обошлось. И когда на операцию снова встал Тюльпин, взятый темп уже не снижался.

С каждым днем наращивался выпуск ракет на потоке. Уже не редко в конце смены появлялись цифры на доске показателей: 700, 800, 900… По выполнению заданий мы стали значительно опережать другие потоки.

Доводя в начале смены вместе с мастером задание на день, я ни разу не задерживал в цеху солдат сверх положенного времени: при значительном перевыполнении задания солдаты, раньше, как и было договорено, заканчивали смену и у них больше времени оставалось для отдыха. Исчезли авралы.

В начале марта 1944г. у нас произошла реорганизация. Для усиления помощи военным заводам Горьковского и Уральского кустов, производившим реактивное вооружение, была создана 12я техническая рабочая бригада (12ТРБ). Все подразделения работавшие на заводе №105, были объеденены в 1й технический рабочий дивизион (1 ТРД). Наш взвод преобразован в 3ю техническую рабочую команду (3ТРК).

Вскоре прибыл вновь назначенный командиром дивизиона гв. майор Аллояров, принявший подразделения, работавшие на заводе от гв. капитана Булаткина, который отбыл в Москву.

Из прибывших офицеров были сформированы штаб и службы бригады, командиром которой был назначен гв. подполковник Г.Н.Мещряков. Расположились они в нашем поселке.

Наша команда ежемесячно перевыполняла план по выпуску боеприпасов и вышла победителем по итогам предмайского соревнования, заняв первое место.

В клубе, в торжественной обстановке, директор завода Молочко вручил нам переходящее Красное знамя.

Команду, которая еще недавно была самой отстающей и расхлебанной на заводе, теперь на собраниях, производственных совещаниях неизменно ставили в пример. Она неоднократно выходила победителем в заводском соревновании. Для поощрения наиболее отличившихся солдат дирекция завода увеличила количество талонов на дополнительное питание. Приободрился мастер потока, которого еще недавно где только возможно склоняли за необеспечение выполнения плановых заданий, брак в работе. После смены он нередко приглашал меня в свою конторку, разливал в жестяные кружки спирт.

Как–то на завод прибыл Нарком боеприпасов генерал–полковник инженерно–артиллерийской службы Б.Л. Ванников. Зайдя в цех в сопровождении директора и других руководящих работников завода, командиров бригады и дивизиона, он задержался на нашем участке. После моего доклада наркому директор завода сказал ему : «Эта команда – передовая на заводе».

Не знаю, было ли это связано с посещением наркомом завода, но вскоре во второй половине месяца было получено срочное, совершенно секретное задание ГКО на выпуск партии химических снарядов. Выполнение его поручили нашей команде.

В цеху усилили охрану, пропускной режим.

Выполнение задания усугублялось тем, что боевые головки с химическим веществом поступили на завод с задержкой. И хотя напряженные сменные задания нами значительно перевыполнялись, все же для завершения к сроку пересмотренного квартального плана и самого задания по выпуску химических снарядов, нам практически к концу месяца не хватало рабочей смены.

На коротком партийно-комсомольском собрании перед началом работы было решено не уходить из цеха пока не выполним задания. При мне это единственный случай, когда команде пришлось перерабатывать рабочее время.

На смене постоянно находились начальник производства, парторг завода. Приходили директор завода, гл. инженер, незнакомые нам работники. Все возникающие вопросы оперативно решались. Некоторые комплектующие поступали прямо с колес, но без задержки. Для солдат и сержантов в заводской столовой после полуночи дирекция завода организовала дополнительное горячее питание.

Команда работала с полной отдачей, и ответственное задание выполнила.

Известно, что на фронте наши войска химическое оружие не применяли. Его срочный выпуск, видимо, был связан с тем, что по поступившим сообщения разведки Гитлер намеривался применить отравляющие вещества, чтобы спасти вермахт от окончательного разгрома. Но он так и не решился на это, опасаясь нашего ответного удара.

Среди своих бумаг я обнаружил написанный мною в то время очерк для стенной газеты о работе команды по выполнению этого ответственного задания. К сожалению, первые странички с очерком утеряны. И хотя в сохранившемся на последней страничке разделе говорилось о рядовом Иване Кровякове (1924г. рождения, уроженце Куйбышевской обл.), по-ударному трудившемуся на перевозке вагонеткой ящиков с готовой продукцией из цеха на склад и удостоенного вскоре за достигнутые успехи звания ефрейтора, сохранившийся отрывок в какой–то мере дает представление о том, как трудилась команда, об атмосфере, которая царила на потоке в те напряженные день и ночь.

Привожу его с некоторыми сокращениями:

«…Ящики с готовой продукцией грузила другая пара, и Кровяков зашел в фазу немного погреться. Одежда насквозь промокла, и он только сейчас почувствовал холод и усталость. Как бы хорошо завалиться на чистую постель, заснуть и спать долго, долго… Нельзя. Впереди еще много работы. Он взглянул на поток. Работа кипела, готовые мины катились по столам, их укладывали в ящики, заколачивали и выталкивали по рольгангу в окно… «Пора идти. Наверное, ребята уже погрузили». Он натянул на руки рукавицы и молча вышел из теплой фазы навстречу ветру, под холодный дождь.

…Последняя вагонетка отправлена на склад, сложены последние ящики готовой продукции… У проходной Кровяков спросил Павлова о результатах работы. «Все в порядке! Задание перевыполнили…»

Кстати, особист при первом знакомстве со мной сообщил, что Кровяков будто бы был организатором избиения офицера солдатами из бригады по отгрузке снарядов на склад.

Вначале я думал для профилактики при случае серьезно поговорить с ним, сообщив, что мне известны имена тех, кто был причастен к конфликту.

Но потом решил, что не следует этого делать. Нужно работать, сплачивать коллектив, а не ворошить прошлое.

Тем более что, общаясь с Кровяковым и солдатами этой бригады, я не заметил в их поведении ничего предосудительного. Работали они, к тому же, на самом тяжелом участке.

Я учитывал это, проялял постоянное внимание к ним. Дал указание Павлову ежедневно обеспечивать их талонами на дополнительное питание. И, разумеется, не допускал предвзятости и придирок к виновникам давнего конфликта, и в то же время поблажек, если это касалось работы, дисциплины. Бригада воспринимала это с пониманием.

После напряженной смены команда получила на целый день отдых. А мне уже после обеда надо было по графику заступать на дежурство по части.

Вообще, после окончания работы на заводе свободного личного времени у нас, офицеров, имевших под своим началом личный состав, оставалось немного. Обычные в армейских условиях – присутствие на подъеме, утреннем осмотре, вечерней проверке, проведение политзанятий, командирская учеба, наряды и т.п.

Немало хлопот доставляла казарма–«свинарник» (так мы называли ее между собой, так как она была оборудована в помещении бывшего свинарника). Нужно было обеспечить сносные условия для проживания там личного состава, элементарный порядок, уют. Постепенно, по мере возможности, проводили ее переоборудование. Хотя свободной площади было недостаточно, все же удалось за счет отдельных перестановок расширить площадь ленинского уголка (там раньше кроме одного столика и скамьи ничего не было). На заводе я выписал доски, краску (директор завода не отказывал мне в подобных просьбах). Под руководством рядового Виктора Крючкова, работавшего до армии на гражданке столяром, группа подобранных им умельцев огородила уголок стенкой из выкрашенных реек, сделала несколько столов, скамеек, табуреток. Теперь было где солдатам в свободное время забить «козла», сыграть в шашки, написать письмо родным. С помощью старшины Купрашева из списанных простыней сделали занавески на окна.

Правда, одну проблему так и не смогли решить - это уничтожить клопов, которые досаждали уставших за день солдат. Несмотря на то, что каждый месяц из казармы выносились матрасы, постели, нары всплошную ошпаривались кипятком, через некоторое время клопы снова начинали напоминать о себе. Стали ошпаривать кипятком нары два раза в месяц – тоже не помогло.

Условия жизни в заводском поселке не отличались разнообразием, не шли ни в какое сравнение со службой в крупных городах – в том же Горьком, и даже в небольших городках.

Кругом пески, ни магазина, ни буфета. В клубе по выходным – только кино или танцы. На них приходили девушки из завода, соседнего поселка Комсомольский, девчата–зенитчицы из батареи, расположенной невдалеке. Иногда мне с Антоновым и Кудрявцевым, с которыми дружил, после получки удавалось выбраться из нашего «свинарника» по тропинке среди песков (это был наиболее короткий путь) в Горький, в ресторан (мы называли его «Золотые буквы»), в котором обслуживали по коммерческим ценам. А там уже было почти как в мирное время – уютная обстановка, приветливые симпатичные официантки, хорошее обслуживание.

В январе 1945 года у меня произошла неожиданная встреча с однополчанами по 28му ОГМД – бывшим командиром дивизиона гв. майором Михайловым Константином Кириловичем и моим сослуживцем по первой батарее гв.ст. лейтенантом Сысоевым Василием Никифоровичем. Они прибыли в бригаду из Москвы для дальнейшего прохождения службы (К.Михайлов – по болезни, после госпиталя, В.Сысоев –кажется, после ранения). К.К. Михайлов был назначен начальником штаба бригады. Должность, которую занял В.Н. Сысоев, не припомню.

Это была радостная, волнующая встреча.

От Василия Никифоровича я узнал, что дивизион после Смоленской операции принимал участие в составе 2го танкового корпуса генерала А.С.Бурдейного в боевых действиях в Белоруссии, Прибалтике, Восточной Пруссии, что гв. капитан Даниэльс погиб под Ярцевым и похоронен в этом городе, что в нашей батарее было ЧП: по вине помкомвзвода во время марша на дороге опрокинулась, свалившись с откоса, боевая машина.

К сожалению, так получилось, что в дальнейшем мне больше не довелось встречаться со своими однополчанами, как по 28му ОГМД, так и по 12й ТРБ. Правда, с некоторыми (Михайловым, Антоновым, Слепневым), я переписывался после войны, но сравнительно непродолжительное время. С Антоновым раньше, а с Михайловым и Слепневым после распада Советского Союза она по неизвестным для меня причинам прекратилась.

С каждым днем в Сводках Совинформбюро, Приказах Верховного Главнокомандующего сообщалось о все новых победах Красной Армии, чувствовалось, что война приближается к концу.

14 января 1945г. войска 1го Белорусского фронта с плацдарма на Висле устремились к Одеру, 19 января войска 1го украинского фронта пересекли польско–германскую границу. В ходе Восточно–Прусской операции войска 3го Белорусского фронта продвинулись на Кенигсбергском направлении, 2го Белорусского – на Мариенбургском.

Напряженно работали в эти дни все потоки на нашем заводе №105. Фронт требовал все больше и больше реактивных снарядов, и ГКО увеличивал задания заводу.

Наша команда ежемесячно перевыполняла производственный план по выпуску боеприпасов, в течение 3х месяцев удерживала Переходящее Красное знамя завода.

Вскоре я чуть не расстался с командой. От знакомого офицера из штаба бригады я узнал, что был аттестован на должность адъютанта старшего дивизиона, и будто бы намечался мой перевод на штабную работу. Но против этого возразили директор завода Молочко и начальник производства Фокин, посчитавшие, что мой перевод отрицательно скажется на работе команды в такой ответственный период. И хотя по этим причинам мое продвижение по службе не состоялось, я об этом нисколько не жалел, не представляя свою службу вне команды, которая стала для меня родной.

Позже, после войны, при оформлении в 2002г. пенсии за особые заслуги, я имел возможность ознакомится с аттестациями на меня того периода.


«АТТЕСТАЦИЯ

За период с 1 января 1945г по 1 июня 1945г на начальника команды 1го дивизиона 12й технической рабочей бригады гвардии старшего лейтенанта Ляховецкого Якова Михайловича.

1. Год рождения -1923

2. Партийность /стаж, № партдокумента, кем выдан/ - член ВЛКСМ с февраля 1939г №8608929. Житомирским горкомом ЛКСМУ

3. Общее образование – 10кл.

4. Военное образование - 2ое Омское мин.арт.училище, 1 год, в 1942г.

5. Знание иностранных языков – не знает.

6. С какого времени в Красной Армии (указать перерывы) - с августа 1941года.

7. С какого времени в занимаемой должности (чей приказ, дата и номер) - с февраля 1944 года. Приказ ком. Г.М.Ч. от 1.8.1944г №0104

8.Участие в Отечественной войне – с октября 1942г по август 1943г.

9. Награды – медаль «за отвагу»

10. Нахождение в плену, окружении и на оккупированной территории – не находился.

11. Приказ о присвоении воинского звания (чей приказ, дата и номер) Приказ Н.К.О. 5.07.1943г №0330

12. Номер и серия удостоверения личности -№11292, серия ДН 000001

13.Состояние здоровья (по заключению медкомиссии)- годен к строевой службе.

Вывод по последней аттестации за 1944 год

Соответствует повышению по должности адъютанта старшего дивизиона.

І.Текст аттестации:
На занимаемой должности показал себя дисциплинированным, требовательным к себе и подчиненным. Умеет хранить военную тайну. Идеологически и морально устойчив. Предан делу партии Ленина–Сталина и социалистической родине. Пользуется авторитетом среди личного состава дивизиона. Общее развитие хорошее. Политически развит хорошо. Окончил военное училище. Занимается над повышением идейно–политической подготовки. В практической работе, в обращении ведет себя культурно. Заботится о быте и воспитании личного состава. Правильно нацеливает партийно-комсомольскую организацию на выполнение поставленных задач.

Проявляет инициативу, настойчивость и решительность в работе. Его команда, работая на заводе № 105, ежемесячно перевыполняет производственный план по выпуску боеприпасов, и в течении 3х месяцев удерживала Переходящее Красное знамя завода № 105.

Имеет хорошую методику в проведении занятий с сержантским и рядовым составом.
Вывод: Имеет склонность на штабную работу, соответствует повышению на должность адъютанта старшего дивизиона Г.М.Ч.
10 июня 1945г. Подпись: Командир 1го дивизиона

гв. майор Аллояров


ІІ. Заключение старших начальников:
С аттестацией на тов. Ляховецкого согласен:
Командир 12й технической рабочей бригады

Гвардии подполковник Мещеряков


10 июня 1945 года

печать
Оставив на прежней должности, командование бригады все же стало часто привлекать меня для выполнения различных заданий. В качестве его представителя я по различным вопросам командировался на Горьковский автозавод, завод № 112 (Сормово), некоторые другие предприятия Горьковского промузла, где трудились команды нашей бригады.

Я был также назначен военным дознавателем части.

Сохранившиеся несколько удостоверений того периода, выданных мне, позволили вспомнить характер некоторых дел, которые мне поручались расследовать.

Вот одно из них:

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Предъявитель сего гвардии старший лейтенант Ляховецкий Яков Михайлович действительно является военным дознавателем в/части п.п. 38202, которому поручено расследование по делу ранения красноармейца Погуляева, находившегося на излечении в э/госпитале № 401
Командир в/ч п.п. 38202
Гв. подполковник Мещеряков


1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница