1. Июнь Август 1941 года. Начало войны



страница3/6
Дата02.05.2016
Размер1.56 Mb.
1   2   3   4   5   6

3. Октябрь 1942 – август 1943.

Западный фронт. 28й ОГМД.
В 28й отдельный гвардейский минометный дивизион Ставки Верховного Командования (28 ОГМД) мы прибыли 16 октября 1942 г., с опозданием в два дня. Представляясь командиру дивизиона гв. майору В.Долину, объяснили причину опоздания сменой дивизионом места дислокации, указанного нам при вручении предписания. К нашему объяснению он отнесся с пониманием. Поинтересовавшись, откуда мы, что окончили, комдив приказал дежурному устроить нас на ночлег.

На следующий день в штабе мне сообщили, что я назначен командиром огневого взвода в первую батарею.

Я представился комбату. Он приказал построить огневиков. Сказав, что я назначен командиром огневого взвода, он удалился.

Мы остались одни. Сержанты и солдаты смотрят на меня. Я, восемнадцатилетний гвардии лейтенант (19 мне исполнится 19 декабря) – на них. Предо мной гвардейцы старше меня возрастом, некоторые мне в отцы годятся. За плечами у них, как я потом узнал, тяжелейшие бои на Московском направлении. В критические дни битвы под Москвой огневая позиция дивизиона находилась всего в 20ти километрах от московского Кремля.

А я «вживую» залп «катюш» видел всего-то один раз, перед выпуском из училища.

Но ни это, ни возраст, существенно не отразились на моей фронтовой службе.

У меня с личным составом взвода сложились вполне нормальные отношения – уставные и личные.

Не возникало проблем в этом отношении и при выполнении боевых заданий. Уже первый выезд на них прошел нормально.

Леонид Бобруйко пробыл в дивизионе не долго. В чем-то он не угодил комбату и где-то через несколько месяцев его откомандировали в отдел кадров ГМЧ. Не помню, что конкретно явилось причиной конфликта, но поступили с ним явно не справедливо. В училище он был не на плохом счету, хорошо учился, был дисциплинирован. Мы с ним переписывались. Его направили в другую часть, он неплохо воевал, был представлен к правительственной награде.

Нашей первой батареей командовал гв. капитан В.С. Пустовойтенко. Она имела на вооружении четыре установки БМ-13, смонтированных на шасси трехосных автомобилей ЗИС-6. За 15-20 секунд они выпускали 64 снаряда осколочного действия.

Во второй батарее, где комбатом был гв. капитан Мочальников, имелось четыре пусковые установки БМ-8. Их залп состоял из 144х 82х мм снарядов осколочного действия. Всего за один залп дивизион мог выпустить 208 реактивных снарядов общим весом около 4х тонн.

К сожалению, по прошествии времени многое забывается. И сейчас уже трудно по фамилии вспомнить многих из тех, с кем служил в дивизионе. Некоторые из них все же остались в памяти или в переписке и документах, сохранившихся у меня.

В разное время командовали дивизионом гв. майоры В.Долинов, А.Козин, К.Михайлов. Зам. командира по политчасти был гв. капитан Н.Ядренников, начальником штаба – гв. капитан С.Шилов, связи – ст. лейтенант Запара, начфином – Журавский.

Из офицеров батареи, кроме комбата В.Пустовойтенко, хорошо помню Виктора Лашина, Василия Никифоровича Сысоева.

Гв. ст. лейтенант В.Лашин был командиром взвода управления батареи. Средних лет, высокий, стройный, всегда подтянутый, грамотный, опытный командир. Хорошо играл на гармошке, обладал сильным мелодичным голосом. Особенно заслушивались мы, когда он исполнял песню «Ямщик». Когда он затягивал: «Ямщик умолк и кнут ре-мен-ный…», казалось, что этот «ременный» он мог тянуть до бесконечности.

Гв. старший лейтенант Сысоев (если мне не изменяет память, являлся арттехником батареи) был высокого роста, старше по возрасту, из Павлова-Посада в Подмосковье.

Меня, естественно, интересовала история дивизиона, где и как воевал он ранее. И об этом многое я узнал от В.С. Сысоева. Он находился в дивизионе со дня формирования. Его рассказы я всегда слушал с интересом.

Так получилось, что ни дневника, ни других записей, кроме пометок в блокноте об исходных данных об открытии огня, характере подавляемых целей и некоторых других, я практически не вел. Времени с тех пор прошло порядочно, и, естественно, многое из того, что рассказывал Василий Никифорович об истории и боевом пути дивизиона, позабылось. Запомнилось, что дивизион формировался под Москвой, в Алабине, и что одно время им командовал Бондарев. Это помогло мне в дальнейшем восполнить пробел в моих знаниях об истории дивизиона, его действиях в начальный период войны в Подмосковье.

Фамилия командира дивизиона Бондарева упоминалась в ряде произведений мемуарной литературы о гвардейских минометных частях, военно-исторических очерках (П.А. Дегтярев, П.П. Ионов «Катюши на поле боя», М.Сонкин «Рассказы про «катюшу» и ряд др.).

Если в книге М.Сонкина номер дивизиона, которым командовал Бондарев, не указывается, то в военно-историческом очерке П.А. Дегтярева и П.П. Ионова говорится, что капитан М.И. Бондарев (у М.Сонкина его звание – гв. ст. лейтенант; видимо, первоначально у него было такое звание, а затем он получил звание гв. капитана) командовал 3м дивизионом 13го гвардейского минометного полка (командир полка – гв. подполковник В.С. Васильев), приводятся некоторые данные о формировании дивизиона, его действиях в Московской битве.

и зарядной пусковой установки с продольным расположением направьше часа.

лся зам. структорск.Э. Лангемака, обвиненных в якобы предательской деятельности (расстрелянных в начаТак как боевой опыт летнее-осенней кампании 1941г. показал, что созданные полки реактивной артиллерии вследствие недостаточного их количества не всегда удавалось использовать централизованно, что более выгодным оказалось применять их рассредоточено, используя отдельные дивизионы для поддержки стрелковых дивизий, с 26 октября по 12 декабря 1941г. из 14 первых полков реактивной артиллерии 9 были переформированы в отдельные гвардейские минометные дивизионы, состоящие из двух батарей /П.Дягтерев, В.Гуркин «Становление и развитие реактивной артиллерии» ВИЖ №12, 1976г., с.27/.

Из литературы я узнал, что 1й дивизион 13го ГМП был переименован в 26й отдельный гвардейский минометный дивизион (ОГМД), а 1й дивизион 14го ГМП – в 29й ОГМД.

Эти и некоторые другие данные (схемы расположения дивизионов в период битвы под Москвой) позволяли предположить, что 3й дивизион 13го ГМП в какой–то период был переформирован в 28й ОГМД. Чтобы окончательно убедиться в этом, я послал запрос в Архив Министерства обороны РФ в г. Подольске. Где–то через полгода получил оттуда следующий, подтвердивший мои предположения, ответ:


Центральный Архив Ляховецкому Я.М

Министерства обороны

Российской Федерации

«04» марта 2002 г

№3, 149237

149237, г. Подольск,

Московской области
Архивная справка.

28 отдельный гвардейский минометный дивизион 2-го гвардейского танкового корпуса (28 ОГМД вошел в состав 2 ГТК 16.06.44г. во время Белорусской операции – Я.Л.) сформирован 26.11.1941г. на базе 3 дивизиона 13 гвардейского минометного полка в составе Западного фронта и с 1.08.1944 г. вошел в состав 3-го Белорусского фронта…

28 отдельный гвардейский минометный дивизион с 21.12.41г. по 25.04.44г., с 16.06.44 г. по 9.05.45г входил в состав действующей армии.

Основание: пер.31, стр.161

Начальник архивохранилища Курбашев

Исп. Сидорова».

Ответ из архива МО, некоторые данные из военно-исторической и мемуарной литературы помогли прояснить в общих чертах, как формировался 28 ОГМД, какое участие принимал он в боях в начальный период под Москвой.


28 ОГМД: формирование, участие в боях под Москвой
В начале октября 1941 года на Западном фронте обстановка обострилась. 2 октября 9я и 4я полевые, 3я и 4я танковые группы противника атаковали советские войска в Московском направлении, одновременно на нескольких участках огромного фронта. Глубокий прорыв противника привел к образованию между 30й и 19й армиями Западного фронта, где наносился главный удар, бреши шириной 30-40 км. Подвижные войска немцев устремились в этот прорыв.

В условиях, когда обстановка на подступах к Москве, приобретала все более угрожающий характер, Ставка Верховного Главнокомандования потребовала ускорения формирования частей реактивной артиллерии и скорейшего ввода их в бой. По ее требованию дивизионы нередко направлялись на фронт еще до окончательного формирования полков, в которые они входили.

Это коснулось и 13го ГПМ подполковника С.В. Васильева, где должен был формироваться дивизион М.И. Бондарева. Как только поступили материальная часть и снаряды, в полку буквально за сутки был сформирован 3й дивизион под его командованием (впоследствии, как отмечалось выше, переформированный в 28 ОГМД) и направлен по Минскому шоссе в 5ю армию, которой командовал генерал – майор Д.Д. Лелюшенко, а после его ранения (16.Х), с 18 октября – генерал – майор артиллерии Л.А. Говоров.

Важнейший участок обороны этой армии проходил через Бородинское поле, где враг наносил главный удар. Дивизион М.И. Бондарева вместе со 2м дивизионом 11го ГПМ капитана А.И. Артемьева, который также был направлен до окончательного формирования этого полка, был придан 32 й стрелковой дивизии полковника Полосухина В.И., прикрывавшей Можайское направление и державшего оборону на Бородинском поле.

«С 14 октября здесь, на можайском направлении, как и на волокамском бои приняли такой ожесточенный характер, что земля гудела не переставая, дым застилал горизонт, а огонь выжигал рощи и деревни. Полковник Полосухин определял цели для дивизионов сам. Особенно это были скопления пехоты и танков. «Катюши» открывали огонь сразу, как только враг начинал атаковать. Такая тактика приносила успех. Вражеская пехота, неся потери, останавливалась, а танки без нее тоже не шли вперед».

/П.А.Дегтярев, П.П. Ионов. «Катюши» на поле боя.М.1991, с. 30/


Наступление фашистских войск 32я стрелковая дивизия задержала на пять дней. Лишь 18 октября, понеся потери, она начала отходить к Можайску. Наращивая силу удара, противник бросил в наступление около 60 танков и 19 октября занял Можайск.

В это время все более обостряется обстановка на Волоколамском направлении. Охватив Волоколамск с севера и юга, гитлеровские войска стремились захватить и этот город.

Дивизион Бондарева срочно перебрасывают на это направление, где оборону держала 16я армия генерал–лейтенанта К.К. Рокоссовского.

О действиях там дивизиона говорится в книге М.Сонкина «Рассказы про «Катюшу»:

« Утром 19 октября на Волоколамское направление прибыл дивизион гвардии старшего лейтенанта Бондарева. В полдень он уже произвел первый залп. И с этого дня в продолжение более полутора месяцев гвардейцы по несколько раз в сутки меняли огневые позиции. В ноябрьских оборонительных боях дивизион Бондарева действовал на самых трудных участках – под Спас-Рюховским и Клином, Солнечнегорском и Красной Поляной, Крюковом и Дедовском.»

/М.Сонкин «Рассказы про «Катюшу», Воениздат, 1960, с.26./


За этими скупыми строками – огромное напряжение боев, сложная, непрерывно меняющаяся обстановка, в которой пришлось действовать дивизиону в битве под Москвой.

Под Спас–Рюховском, южнее Волоколамска, 19 октября развернулись ожесточенные бои. Здесь героически сражалась 316я стрелковая дивизия генерал–майора В.И.Панфилова. Бросив в бой до 150 танков и полк метопехоты, противник ценой потери 26 танков, овладев 18 октября Осташовом, начал атаки на Спас-Рюховское. Именно сюда утром 19 октября прибыл 3 дивизион 13го ГПМ М.И.Бондарева. Настойчивые атаки на этот населенный пункт противнику ожидаемых результатов не принесли. Все атаки с целью его захвата при поддержке панфиловцев огнем «катюш» были отражены.

В книге «Всегда с пехотой, всегда с танками» ее автор маршал артиллерии К.П. Казаков подчеркивал:

«Особенно эффективно действовали на этом участке (под Спас–Рюховском – Я.Л.) подтянутые туда части реактивной артиллерии («катюши»), 14й гвардейский минометный полк и 3й дивизион 13го гвардейского минометного полка.»

/Казаков К.П. «Всегда с пехотой, всегда с танками». М.1969., с.37/
Напряжение в этом районе длилось пять дней и только 24 октября противник, обойдя Спас–Рюховское, окружил его и во второй половине дня после упорного боя ценой больших потерь захватил этот населенный пункт.

Дивизион получил новое задание. 24 октября он был переподчинен 49й армии генерал–лейтенанта И.Г. Захаркина и срочно через Москву по шоссе Москва – Тула отбыл на левый фланг Западного фронта в район Серпухова, где в конце октября крайне обострилась обстановка.

15-16 ноября главные силы группы армий «Центр» начали второе «генеральное наступление» на столицу с целью ее окружения и захвата.

Весьма тяжелая обстановка создалась на Клинском и Солнечнегорском направлениях. Немецкие войска добились здесь решающего превосходства в силах, введя в бой против ослабленных частей 16й армии К.К. Рокоссовского 6 дивизий, из них три танковые, две пехотные, одну моторизованную.

В этот критический момент, 18 ноября дивизион М.И. Бондарева был снова придан 16й армии. Он и другие гвардейские минометные части («катюши») были срочно выдвинуты в район Клина и Солнечнегорска, где вместе с малочисленными подразделениями 16й армии участвовали в ожесточенных боях с противником.

Несмотря на упорное сопротивление наших войск, враг 23 ноября захватил Клин, а 24 ноября – Солнечнегорск. Части 16й армии отошли на Истринское водохранилище.

В ночь с 27 на 28 ноября передовые части 7й танковой дивизии немцев вышли к каналу Москва – Волга, ворвались в Яхрому, захватили мост через канал.

На следующий день они перебросили на восточный берег канала около полка пехоты с тридцатью танками и батарею противотанковых орудий, заняли деревню Пермилово.

Ставка потребовала от командующего 1й Ударной армии генерал–лейтенанта В.И. Кузнецова, штаб которого находился в Костине, немедленно остановить противника и отбросить его за канал.

В осуществлении этой операции принял участие и дивизион М.И. Бондарева.

Вот как описываются эти события в книге М.Сонкина «Рассказы про «катюшу»».

«… Критическим моментом ноябрьских боев оказался выход вражеских войск к каналу Москва – Волга в районе Яхромы…передовым частям противника удалось переправиться на восточный берег канала. Создалась угроза наступления врага в обход Москвы. Советское командование спешно развернуло и бросило в бой резервные соединения 1й Ударной армии, которые нанесли врагу контрудар и отбросили его на западный берег канала.

Для поддержки войск 1й Ударной армии командование выделило части ствольной артиллерии, а также значительное число гвардейских минометных дивизионов. К Яхроме были направлены дивизионы, находившиеся в резерве и снятые с других участков фронта.

В то время, когда немецкие танки начали прорыв к берегам канала Москва – Волга, дивизион гвардии старшего лейтенанта Бондарева стоял на огневой позиции у двадцатого километра шоссе Москва – Минск (с Солнечногорского направления в двадцатых числах ноября дивизион был переброшен на Минское шоссе в связи с угрозой прорыва немецких войск на центральном участке Западного фронта, где оборонялась 5-я армия. – Я.Л.). Гвардейцы получили приказ немедленно выступить через Москву в район Костино, юго-восточнее Дмитрова, и к рассвету прибыть на место.

Путь предстоял немалый – свыше 80 километров. Ночь. Вокруг ни единого огонька. Машины шли с потушенными фарами. Водители устали, колонна продвигалась без остановок. К рассвету гвардейцы уже были у цели. Вместе с другими дивизионами они успели к самому решающему моменту боя и открыли огонь по группе немецких танков, прорвавшихся по невзорванному мосту на восточный берег канала.

Залпы «катюш» по наступающим гитлеровцам слились с ударами ствольной артиллерии. Совместными усилиями всех наших войск немецкие танки, переправившиеся через канал, были уничтожены.»

/М.Сонкин. Рассказы про «катюшу». М. 1960, с.27-28/.

В конце ноября обстановка на северо – западных подступах к Москве еще более обострилась, приняла чрезвычайно кризисный характер, вступила в решающую фазу.

Противник занял Красную Поляну, от нее – до центра Москвы, до Кремля оставалось 27км. Отсюда он мог начать обстрел Москвы крупнокалиберной артиллерией.

В район Красной Поляны срочно были подтянуты силы с других участков, из фронтового резерва были выделены танковая бригада, артполк и четыре дивизиона «катюш». Они немедленно были выведены в бой и перешли в наступление.

Поддержанные сильным арт-огнем и мощными залпами гвардейских минометов, в их числе и дивизиона М.И.Бондарева, наши части атаковали врага, не давая возможности ему закрепиться.
Опасная обстановка создалась и в районе Крюково, где сильно ослабленные кровопролитными боями 8я гвардейская панфиловская (бывш. 316я) стрелковая дивизия (ком.ген.-майор В.А. Ревякин, б.комендант Москвы) и 1-я гвардейская танковая бригада ген.-майора М.Е. Катукова вели борьбу с главными силами 4й танковой группы генерал–полковника Гепнера. От Крюкова до перрона Ленинградского вокзала оставалось 40км. Отступать было некуда, за спиной – Москва. Бои за Крюково носили ожесточенный характер. Дрались за каждую улицу, за каждый дом. 2 декабря в 14.00 противник занял Крюково, но упорные бои за этот пункт велись до перехода наших войск в контрнаступление.

Не менее напряженные бои в эти дни велись западнее и севернее Дедовска, где немецко-фашистские войска стремились сломить сопротивление 18й и 9й гвардейской стрелковых дивизий с тем, чтобы, используя Волоколамское шоссе, прорваться к Москве через Павшино.

Участник боев под Москвой полковник в отставке И.Г.Прокопов (в 1941г. - командир 15 го отдельного гв. минометного дивизиона, гв. капитан) в своих воспоминаниях, опубликованных в сборнике «Вышли на фронт «катюши»», указывал, что в ожесточенных боях, проходивших в районе Крюково–Дедовск, принимали участие и гвардейцы–минометчики – дивизионы М.И. Богдана, К.Д. Карсанова, П.В. Колесникова, П.А. Федорова, М.И. Бондарева. /И.Г. Прокопов «За нами – Москва!», сб. «Вышли на фронт «катюши», Московский рабочий, 1982, с.93/.

В разгар боевых действий, в которых участвовали дивизион, было принято решение 26 ноября 1941г. о его переименовании в 28й отдельный гвардейский минометный дивизион. Однако, еще некоторое время он находился в 13м ГМП (управление полка было расформировано 15 декабря 1941г) и действовал как 3й ГМД 13го ГМП.

Так, еще в начале декабря дивизион М.И.Бондарева в военно-историческом очерке П.А. Дегтярева, П.П. Ионова «Катюши»» на поле боя», (с. 42), а также на схеме размещения гвардейских минометных частей под Москвой по состоянию на 5 декабря 1941г. в сборнике «Вышли на фронт «катюши» /М.1982,с.12) упоминается и значится как 3й дивизион 13го ГМП.

5-6 декабря 1941г. началось контрнаступление наших войск под Москвой.

Дивизион М.И. Бондарева находился в подчинении 16-й армии ген.- лейтенанта К.Рокоссовского и перед контрнаступлением занимал выжидательную позицию вместе с другими дивизионами реактивной артиллерии на правом фланге армии в районе юго-восточнее Сходни.

7 декабря в 10 часов утра после огневого налета по переднему краю противника ствольной и реактивной артиллерии 16я армия своим правым крылом и центром перешла в наступление в общем направлении Алабушево – Марьино.

Дивизион М.И. Бондарева совместно с 26м ОГМД (бывш. 1й дивизион 13 ГМП) капитана А.И. Романова и 37м ОГМД ст.л-та М.С. Козака поддерживал огнем 7ю стрелковую дивизию полковника А.Г.Грязнова, продвигавшеюся на Истринском направлении на Льялово. Бои носили чрезвычайно острый характер. По мере продвижения частей дивизии дивизион Бондарева наносил удары по вражеским полевым укреплениям на ее пути. Преодолевая сопротивление 35й пехотной и 11й танковой дивизий, 7я гв.сд. совместно с 354 сд овладела населенным пунктом Льялово, продвинувшись за день на 2-2,5 км.

После 16 декабря в боевых действиях войск правого крыла Западного фронта наступила небольшая пауза. Свое наступление они возобновили 21 декабря 1941г. С этого времени дивизион М.И.Бондарева, вышедший в средине декабря из состава расформированного 13го ГМП, участвовал в боях в качестве самостоятельного 28го ОГМД. Об этом указывается в перечне Генштаба.

Дивизион был придан 5й Армии и действовал на Можайском направлении.

**********

Я прибыл в 28й отдельный гвардейский минометный дивизион, когда главные события на советско-германском фронте проходили на юге.

В результате начавшегося в конце июля 1942г. наступления из района Курска на воронежском направлении, гитлеровские войска прорвали нашу оборону на стыке Брянского и Юго-Западного фронтов, стремительно продвинулись по широкому коридору между Доном и Северским Донцом на 150-400км, захватили Донбасс, богатейшие сельскохозяйственные районы правобережья Дона, создали непосредственную угрозу Северному Кавказу и Сталинграду, взяли Ростов, Новочеркасск, Майкоп, Краснодар, подошли к предгорьям Главного Кавказского хребта, вплотную приблизились к нефтяному району.

В этой сложной обстановке 28 июля был издан известный приказ Наркома обороны И.В. Сталина №227. В нем высказана суровая правда, о создавшемся очень опасном положении для страны, резко осуждались «отступательные» настроения, указывалось, что в войсках должны неукоснительно выполняться требования призыва «Ни шагу назад!». Приказ требовал установить в армии строжайший порядок и дисциплину, истреблять на месте паникеров и трусов, сформировать заградительные отряды и штрафные батальоны.

Обстановка в октябре по-прежнему оставалась тревожной в Сталинграде, где день и ночью шли бои за каждый дом, каждую улицу.

На нашем Западном фронте немецкое командование продолжало держать крупные силы. Для усиления армии «Центр» (новый командующий генерал–фельдмаршал фон Клюге) было дополнительно переброшено 12 дивизий.

Маршал Советского Союза Г.К. Жуков в книге «Воспоминания и размышления» писал:

« Гитлер и его окружение надеялись, что как только немецкие войска достигнут успеха на юге страны, они смогут нанести удары и на других направлениях и вновь атаковать Ленинград и Москву.

На московском стратегическом направлении предполагалось ограничиться проведением частных наступательных операций с целью ликвидации советских войск, глубоко вклинившихся в расположение немецкой обороны». (Г.К. Жуков. Воспоминания и размышления. М, 1970, с. 328).

28 ОГМД находился в оперативном подчинении 5й армии. Располагался он в лесном массиве где–то юго-восточнее Гжатска.

На нашем участке фронта активные боевые действия не велись. Если не считать налетов фашистских самолетов, периодических артиллерийских и минометных обстрелов нашей обороны, тыловых дорог, по которым двигался транспорт, разведки боем с той и другой стороны.

Хотя дивизион жил обычной армейской жизнью, в нем поддерживалась постоянная боевая готовность. Усиленно охранялось расположение части.

Где- то через неделю после моего прибытия в дивизион в нем ночью была объявлена тревога.

У меня еще в памяти была не одна учебная тревога в Тюмени и Омске, когда нужно было вмиг по команде дневального, прервав сон, который цепко держал тебя, успеть одеться, обуться, взять из пирамиды винтовку, противогаз и, выбежав из казармы на плац, не опоздав, встать в строй.

Предполагая, что тревога боевая, я управился даже быстрее, чем в училище. И пока некоторые командиры еще наматывали портянки, я был у землянок своего взвода. Не зная еще, по какому поводу объявлена тревога, я на всякий случай приказал:

- Огневой взвод, к боевым машинам!

Расчеты уже заняли места в аппарелях у пусковых установок, когда появившийся возле меня зам.командира дивизиона по политической части гв. капитан Н.Ядренников сухо приказал:

- Постройте взвод.

Оказывается, никто не угрожал нашим боевым машинам, личному составу, и не предполагался срочный выезд для подавления огнем «катюш» прорвавшегося противника, и тревога была не боевой, а, как в училище, учебной.

Расположенный в лесном массиве, дивизион был сравнительно сносно обустроен. Личный состав размещался в просторных теплых землянках, обеспечивался из полевой кухни горячим питанием, были и «наркомовские «сто грамм». Но были и наскоро вырытые сырые землянки, а то и ночевка под открытым небом и другие неурядицы фронтового быта, когда дивизион или батарею отдельно перебрасывали на другие участки.

Принятый мной огневой взвод действовал в основном слаженно, грамотно. Многие сержанты и рядовые служили в нем со дня сформирования дивизиона в Алабино.

На занятиях, которые в период временного затишья, проводились регулярно по расписанию, я обращал особое внимание на полную взаимозаменяемость номеров расчетов, изучению и практической отработке на местности теоретических требований только что поступившего в части нового Боевого Устава пехоты, положения которого распространялись на все другие рода войск. Для лучшего закрепления этих положений личный состав взвода на занятиях при необходимости делился условно на «противника» и «своих».

В первой половине ноября начались морозы. Нам выдали совершенно новое зимнее обмундирование (теплое белье, суконные гимнастерку и брюки, свитер, меховушку, ватные брюки, валенки, шапку–ушанку, полушубок). Привыкший к суровым сибирским морозам, я еще долгое время ими, кроме шапки–ушанки, не пользовался.

Сохранилось несколько почтовых фронтовых открыток, которые я в то время посылал матери в село Малый Кушум Балаковского района Саратовской области, где она с моим братом находилась.

Конечно, на стандартной открытке много не напишешь. К тому же, чтобы не волновать родных, о трудностях и опасностях фронтовой жизни старался не упоминать.

Из фронтовых открыток.
17 октября 1942г./п.п. 388, часть 414/
« Здравствуй, дорогая мама!

Прибыл в часть благополучно. Получил взвод… тут теперь полное затишье… получу деньги, вышлю…»


1 ноября
«… Нахожусь все еще на старом месте. У нас пока что затишье. Только иногда слышна редкая перестрелка…»
11 ноября
«… Стоим на том же месте. Здесь теперь небольшие морозы, градусов 15-18. Нам выдали теплое обмундирование, но и в летнем пока не холодно. Так что я зимнее, кроме шапки–ушанки, пока не надеваю…»
Газеты продолжали публиковать неутешительные сообщения из Сталинграда, сообщали об оставлении нашими войсками Нальчика, тяжелых боях в Новороссийске.

И все же чувствовалось, что назревают изменения в обстановке. В приказе Наркома обороны И.В. Сталина в связи с 25-й годовщиной Октября говорилось:

«Недалек тот день, когда враг узнает силу ударов Красной Армии. Будет и на нашей улице праздник!»

Прошло двенадцать дней и 19 ноября залпы 3500 советских орудий возвестили о начале нашего наступления под Сталинградом. А еще через четыре дня, 23 ноября, войска Сталинградского и Юго-Западного фронтов замкнули окружение вокруг более чем 250–тысячной армии Паулюса, из которого она уже не могла вырваться.

Во второй половине ноября усилилась активность и на нашем участке фронта. Мы стали чаще выезжать на боевые задания. Нередко на огневые позиции отправлялись ночью. На незнакомой местности лесными дорогами двигались с потушенными фарами. Включались только подфарники, закрашенные защитной краской. Местами боевые машины с трудом преодолевали снежные заносы, их приходилось выталкивать руками. Но к месту назначения неизменно прибывали вовремя.
Из фронтовых открыток.
27 ноября
«Здравствуй, дорогая мама!

Твои письма от 4 и 6 ноября получил. Спасибо за поздравления с праздником… Конечно, очень жаль, что мы не вместе провели праздник. Но ничего, вот разобьем фрицев, тогда отпразднуем… Адрес мой теперь другой, нахожусь там же, где и раньше. 871 полевая почта, часть 335».


28 ноября
« … Выслал 700 рублей… В следующий раз вышлю еще… За меня не беспокойся.» (В ноябре я получил свое первое фронтовое денежное содержание -1300руб.)
12 декабря
« Здравствуй, дорогая мама!

Ты, наверное, уже волновалась, не получая долго от меня писем. Все не было времени писать… Если долго писать не буду, не беспокойся. А то теперь много переезжаем…»


17 декабря
«Здравствуй, дорогая мама!

Нахожусь там, где и раньше. Правда, недавно выезжали в другой район. Но теперь возвратились… Пиши почаще, а то долго не получаю от тебя писем… Я одно время тоже не писал. Но потому, что не было времени. Колотили из своего оружия фрицев…»

Как видно из последних двух открыток, наш дивизион, переброшенный на другой участок фронта, в первой половине декабря участвовал в активных боевых действиях. Это было связано с проводившимися наступательными операциями Западного и Калининского фронтов против войск группы армий «Центр», занимавших Ржевский выступ, с тем, чтобы не допустить их к переброску на Сталинградское направление.

О целях и масштабах проводимой операции я, разумеется, тогда не знал. Правда, из Сводки Совинформбюро от 28 ноября было известно, что началось наступление наших войск на Центральном фронте, восточнее Великих Лук и в районе западнее Ржева. 5 декабря Совинформбюро сообщило, что наши войска продолжают вести наступательные действия на Центральном фронте.

В середине ноября дивизион был придан 29й армии. С этим была связана смена полевой почты; как сообщил на мой запрос Центральный архив МО РФ, полевая почтовая станция №388 обслуживала штаб 5й армии, а полевая почтовая станция №871 – 2й эшелон Западного фронта.

В конце ноября нас перебросили в район боевых действий южнее Ржева. Выехали под вечер. Двигались в ночной темноте, без огней, по заснеженным лесным и проселочным дорогам. Прибыв к месту назначения, расположились в лесу с вековыми соснами. Следующий день выдвинулись к переднему краю. Огневую позицию оборудовали на заросшей мелким кустарником поляне между лесными массивами.

В 8.50 на батарею поступила команда на открытие огня. Мы дали залп. Вслед за нами по немецким позициям стали бить артиллерия и минометы. После которой артподготовки перешла в наступление пехота.

Огневую позицию батарея не покидала. Где-то впереди за заснеженными холмами шел бой. Оттуда глухо доносились взрывы снарядов и мин, автоматная и винтовочная перестрелка. Появились первые подводы с ранеными. В медпункт возле опушки в лесу привезли сержанта и с нашего НП.

В небе послышался нарастающий, вибрирующий гул самолетов. Откуда–то справа от нас и почему–то с северо-востока появились «юнкерсы». От опушки леса донеслась громкая команда: «Воздух!».

Оставаясь на огневой позиции и, немного выждав, замечаю, как самолеты, сменив над лесным массивом курс, ушли мимо, на запад, к полю боя. Развернувшись за заснеженными холмами, они один за другим стали пикировать, сбрасывая бомбы на наши позиции.

Писатель Константин Симонов, находившийся по заданию редакции «Красной звезды» в этот период на Западном фронте южнее Ржева, в корреспонденции «Декабрьские заметки», опубликованной в газете, писал:

«… Стая «юнкерсов», первоначально зайдя к нам в тыл, подходит оттуда с востока, к передовым позициям. Самолеты один за другим начинают пикировать. Оглушительный зенитный огонь покрывает все голоса боя…»

Возможно, судя по этому отрывку из корреспонденции, К.Симонов в это время находился на том же участке боевых действий, что и мы, и наблюдал бомбежку тех же «юнкерсов», появившихся из нашего тыла. Возможно, эпизод с «юнкерсами», это только совпадение.

Вскоре к телефону меня вызвал комбат.

- Запиши данные… Будь готов немедленно дать залп. Жди команды.

Командую: «Расчеты, к бою!» и бегу к буссоли. Устанавливаю на ней переданный комбатом угломер, и, отмечаясь поочередно по панораме каждой установки, командую измененную на 30-00 отметку буссоли, затем – уровень, прицел.

Едва успеваю проверить правильность установки наводчиками исходных данных, как меня снова вызывают к телефону. Докладываю комбату о готовности. Он перебивает меня: «Давай залп!»

На ходу командую:

- Снять колпачки!...Расчеты в укрытия!

В боевых машинах, в кабинах, защищенных броневыми щитками, остаются только водители и командиры установок.

Резко взмахиваю рукой и командую: «Огонь!»

Поворотом ключа командиры расчетов дают ток на пульт управления, поворотом рукоятки замыкают электроцепь, в результате срабатывают пирапатроны, воспламеняются реактивные заряды.

Я, находясь метрах в пятнадцати позади боевых машин, в который раз слышу пульсирующий скрежет, а затем вижу как стали выплескиваться огненные струи из сопел снарядов. Они с оглушительным визгом, характерным «вьжить», «вьжить» срывались с направляющих и оставляя в небе огненно – рыжие хвосты, понеслись к цели. Поляну заволокло дымом, тугая волна, поднявшая в воздух снежную пыль, опавшие ветки, накатывается на меня, обдает лицо, грудь, заставляя невольно пятиться назад.

В этот день, меняя позиции, дали еще несколько залпов.

С каждым днем обстановка на фронте обострялась.

Батарею, в составе дивизиона и отдельно, перебрасывали с одного фланга на другой, с участка на участок.

Совершали зачастую длительные марши по трудным фронтовым дорогам. Декабрь был морозный, снежный. Приходилось лопатами отбрасывать снег, притаптывать его ногами, чтобы местами тяжелые трехосные машины могли продолжить движение.

Вели огонь с лесных полян, опушек леса, дорог. Залпы давали по контратакующим частям противника, скоплению танков, пехоты, подходящим резервам.

Напряженность, тревога не спадали.

В один из декабрьских дней батарее поступил приказ отбыть в район нового сосредоточения. Переход был сложным. Двигались ночью с потушенными фарами по лесной, сбитой из бревен, дороге. К утру прибыли на место. В хвойном лесу на поляне расчистили места для установок. До наступления темноты отрыли аппарели, укрытия для расчетов, наскоро оборудовали с легким перекрытием в один накат землянку. Для обеспечения сектора обстрела пришлось спилить у некоторых из возвышавшихся перед огневой позицией густой стеной деревьев верхушки.

Командир батареи, отдав необходимые указания, отбыл на полуторке с разведчиком, встречавшим нас, на НП. Старшим на огневой позиции остался я.

Где–то, за вековыми елями и соснами, иногда глухо слышалась перестрелка. А здесь, в лесу, морозном и хмуром, было непривычно тихо, падал небольшой снежок.

На следующий день вечером меня вызвали к рации. Говорил «девятый». Это – позывной комбата. Передал, чтобы доставил на место продукты, обеспечил их сохранность и готовность к выдаче. Через тридцать минут выйти на связь.

Разговор по рации велся открытым текстом, поэтому в иносказательной форме. Он означал, что надо вывести реактивные установки («продукты») из укрытия на огневую позицию, обеспечить их охрану и готовность к открытию огня.

Через полчаса я вышел на связь. Доложил, что хозяйство готово, продукты доставлены, сохранность обеспечена.

Пустовойтенко сказал, что люди пока могут отдыхать, мне находиться у радистов.

Объявив личному составу отбой, я приказал помкомвзводу обеспечить своевременную смену часовых и ушел в землянку радистов, находившуюся на опушке леса, у поворота дороги на огневую позицию. В третьем часу ночи, проверив посты, прилег отдохнуть. Но вскоре меня разбудил радист, дежуривший у рации.

- Товарищ гвардии лейтенант, вас.

Говорил почему–то не комбат, а «четвертый» - начальник штаба дивизиона. Приказав привести установки к бою, спросил есть ли у меня карта и приборы для подготовки исходных данных. Узнав, что нет, сказал, чтобы минутку подождал. Выйдя на связь, передал мне данные по цели и приказал немедленно произвести залп.

Было еще темно, и я, присветив лимб буссоли лампочкой, прикрепленной изолентой к батарейке (железным футляром фонарика пользоваться нельзя было, так как показания магнитной стрелки были бы искажены), передаю исходные данные на установки. Один за другим командиры боевых машин докладывают о готовности. Даю команду: «Расчеты в укрытие! Огонь!»

Со скрежетом и шипением сорвались с направляющих реактивные снаряды и, изрыгая из сопел красно–белые молнии, оставляя за собою белесые газовые струи, ушли через верхушки деревьев в цели.

На огневой позиции установилась тишина. Слышны были только доклады командиров установок, что сошли все ракеты.

Меня вызвали к рации. «Четвертый» озабоченно спросил, что у нас случилось, почему медлили с открытием огня. Я ответил, что на огневой все впорядке, залп дали сразу как навели установки. Видимо, там на КП, было до предела так напряженно, что каждая секунда с задержкой залпа казалась им вечностью.

17 декабря мы возвратились в свое расположение. В этот же день я отослал матери открытку о том, что долго не писал в связи с тем, что выезжали в другой район и «…колотили из своего оружия фрицев».

Уже в послевоенное время я стал интересоваться, что же происходило в тот период на нашем участке фронта. Ни в пятитомнике об истории Великой Отечественной войны 1941-1945 гг, ни в Энциклопедии «Великая Отечественная война 1941-1945» о военных действиях в ноябре – декабре 1942 г. на центральном участке Западного фронта почему – то не упоминалось. Правда, о них вскользь говорилось в мемуарах Г.К. Жукова «Воспоминания и размышления», Н.М.Хлебникова «Под грохот сотен батарей», книге «Москва – город- герой». Упоминал о них и б.редактор газ. «Красная звезда» Д.Ортенберг в рассказе-хронике «Год 1942». Речь шла об операциях на Ржевско–Сычевском направлении соединениями Калининского и правого крыла Западного фронта.

Как писал Г.К.Жуков в своих мемуарах, чтобы не допустить переброску войск из группы армий «Центр» на Сталинградское направление, Ставка приняла решение организовать наступление Западного и Калининского фронтов против немецких войск, занимавших Ржевский выступ.

Западный фронт (ком. ген.- полковник И.С. Конев) должен был в течение 10-11 декабря 1942г, прорвать оборону противника на участке Бол.-Кропотово – Ярыгино, не позже 15 декабря овладеть Сычевкой и совместно с 41й армией Калининского фронта замкнуть окруженную группировку противника. Ударная группировка войск Калининского фронта (ком. ген. - лейт. М.А.Пуркаев), наступавшая южнее г.Белый, прорвав фронт, двинулась в направлении на Сычевку. Группа войск Западного фронта, которая должна была прорвать оборону противника и двинуться навстречу войскам Калининского фронта с тем, чтобы замкнуть кольцо окружения вокруг группировки немцев, задачу не выполнила, оборону противника не прорвала. Он разгадал замысел советского командования, сумел подтянуть к району боевых действий значительные силы с других участков, оказал упорное сопротивление, часто переходил в контратаки.

Не достигли поставленной задачи в Ржевско–Сычевской операции и войска Калининского фронта.

Сильным ударом под фланги противник отсек часть сил ударной группировки 41й армии. В районе Шипарово, Цыцино, Дубровка в окружение попали 4 механизированные и 2 стрелковые бригады 1го мехкорпуса ген. М.Д.Соломатина и 6го стрелкового корпуса ген. С.И. Поветкина.

С 8 по 15 декабря танкисты Соломатина сражались в окружении. В ночь на 16 декабря был организован их выход из кольца. Для ориентировки прорывающихся частей по заснеженным лесам у д. Клемятин были разложены большие костры. Прорыв осуществлялся при мощной поддержке артиллерии и «катюш», атак нашими войсками противника со стороны внешнего фронта, подавления артиллерийскими и эресовскими батареями любых его попыток и контратаками. Понеся незначительные потери и вывезя всех раненых, танкисты ген. М.Д.Соломатина и сибиряки вышли из окружения.

**********

Для меня долго оставался открытым вопрос, почему в пятитомнике и Энциклопедии о Великой Отечественной войне умалчивалась проведенная в декабре 1942г. Ржевско–Сычевская наступательная операция. В то же время в Энциклопедии специальные статьи были о Ржевско–Вяземской наступательной операции 8 января – 20 апреля 1942г. И о Ржевско–Сычевской операции 30 июля – 20 августа 1942г ( обе операции завершились успехом наших войск, продвинувшиеся в результате первой операции на 80-250км, второй на 30-45км). А о Ржевско–Сычевской операции в декабре 42г. - ни слова.

Но вот в 2003г. В серии «Исторические расследования» вышла книга Б.В. Соколова «Георгий Жуков. Триумф и падение» (Москва АСТ – пресс – книга), в которой автор, освещая полководческую деятельность Г.К.Жукова, касается и Ржевско–Сычевской операции, проведенной под его руководством как представителя Ставки ВГК) в декабре 1942г. И хотя не со всеми доводами автора можно согласиться, но они все же в какой – то мере приоткрывают причину умалчивания этой операции в официальных источниках.
Вот что пишет Б.В. Соколов об этой операции:
«…Жуков пробыл под Сталинградом до 16 ноября. В этот день он вернулся в Москву, а уже 19 числа вылетел на Калининский фронт готовить операцию «Марс» - наступление на ржевско–сычевскую группировку противника. В штабах Западного и Калининского фронтов он, с небольшими перерывами, пробыл до конца декабря. В советской истории Великой Отечественной укоренилось мнение, что наступление этих двух фронтов в ноябре – январе 43го имело сугубо вспомогательное значение и должно было только отвлечь силы немцев от Сталинграда. Лишь в 90е годы видный американский военный историк Дэвид М. Гленц доказал, что операция «Марс» по количеству предназначавшихся для ее проведения сил и средств превосходила операцию «Уран» - контрнаступление под Сталинградом… В перспективе войска Западного и Калининского фронтов должны были окружить и разгромить группу армий «Центр»… Однако наступление, руководимое Жуковым и продолжавшееся до середины декабря, закончилось с катастрофическими для советской стороны результатами, и от «Юпитера» пришлось отказаться…

Бывший командир 2го гвардейского кавалерийского корпуса генерал–лейтенант Владимир Викторович Крюков в 1948 году на следствии вспоминал: «В декабре 1942 года в бою под Сычевской я потерял почти весь корпус…/Б.В.Соколов. Георгий Жуков. Триумф и падения, с.344-346/.

О том, что наши войска в Ржевско–Сычевской операции не достигли успеха, указывает в своей книге «Год 1942» и бывший редактор газеты «Красная звезда» Д.Ортенберг:

«5 декабря. В сводках Совинформбюро сообщается, что наши войска продолжают вести наступательные действия на Центральном фронте. Собственно говоря, такого официального названия фронта нет… Операции в этом районе проводят войска Западного и Калининского фронтов. Но по тем же причинам, что и в Сталинграде, их участие в ней засекречено…

…Я решил съездить в район боев под Ржевом. Добрался по Волоколамскому шоссе быстро… Наше наступление заглохло. Противник оказывает сильное сопротивление, подбрасывает резервы, переходит в контратаки. Ждать новостей на фронте вряд ли можно. Я возвратился в Москву, захватив с собой Симонова. А Дангулову и Зотову сказал, чтобы они побыли здесь еще немного, наскребли материал для газеты и возвращались в редакцию. Вернулись они через три дня. Но нового ничего не привезли. Что ж и такое у нас бывало. /Д.Ортенберг. Год 1942. Рассказ – хроника. – М.Политидат , 1988, с. 433-434/.
Видимо, в провале в декабре 1942г., уже на первом этапе, разработанный под кодовым названием «Марс» Ржевско–Сычевской операции (наряду с победой под Сталинградом) и кроется причина ее умалчивания в Энциклопедии и ряде других официальных источниках о Великой Отечественной войне.
**********
По прибытии на место прежней дислокации, дивизион несколько дней приводил себя в порядок. Помылись в нашей полевой бане. Почистили технику, личное оружие.

Выезжали и на боевые задания. Дали залпы по складам с боеприпасами и горючим, подавили несколько минометных батарей.

4 января я писал матери:
«Нахожусь, где и прежде. Недавно получил гвардейский значок. Внес в фонд обороны Родины 2600 рублей… Новый год встретили хорошо. Ровно в 24 час. ночи дали залп по фрицам…»

Новогодний залп мы дали по немецким укреплениям на окраине Гжатска.

Огневую позицию заняли возле нашего переднего края, в мелком кустарнике. Место было открытое, впереди простиралась равнина в снежных сугробах.

С нетерпением ожидаем, когда стрелки часов приблизятся к 12ти. Все меньше и меньше минут остается до начала залпа. Установки наведены в цель, сняты колпачки со взрывателей, расчеты ушли в укрытия.

Комбат, поглядывая на часы, дает знак рукой.

Громко командую:

- Батарея, залп!

Сорвавшись с направляющих и, оставляя в ночном морозном небе огненные следы, снаряды понеслись к цели и стали рваться в расположении противника. И без бинокля видно, как вдали взметались темно–оранжевые фонтанчики, высвечивая из мрака на фоне огненного зарева городские постройки.

До этого залпы мы давали, как правило, из закрытых огневых позиций и, естественно, результаты их наблюдать не могли.

Слышу позади себя шум и радостные возгласы. Оглядываюсь. Это – повыскакивающие из своих укрытий расчеты установок. Каждому хотелось увидеть как их новогодние «подарки» достались адресату.

7 января 1943г. в газетах был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о введении новых знаков различия, описание погон и их фотографии.

Указ не явился для нас неожиданностью. О том, что в армии предполагают ввести погоны, мы были наслышаны и раньше. Говорили, что в Московском военном универмаге были выставлены их образцы и новые формы.

Вскоре, в конце января, мы нашили на гимнастерки и шинели полевые, защитного цвета погоны с соответствующим количеством звездочек. Правда, еще на старую форму, так как нового образца гимнастерки должны были получить лишь при очередной выдаче обмундирования.

В начале февраля радостные вести пришли из Сталинграда, что наши войска полностью закончили ликвидацию немецко – фашистских войск, окруженных в районе Сталинграда, что пленена 91 тысяча немецких солдат, офицеров и генералов во главе с командующим 6й армии генерал–фельдмаршалом Паулюсом.

8 февраля 1943г., на рассвете, дивизион отбыл своим ходом в Москву на ремонт нашей изрядно износившейся техники. Из лесного массива выехали по проселкам на Минское шоссе. Во многих местах оно было разбито, в глубоких воронках от бомб, бесконечных объездах, обозначенных шестами с пучками соломы. Деревни, мимо которых проезжали, зияли обгоревшими печными трубами, развалинами, пепелищами, поваленными заборами и плетнями. Колонна наша продвигалась крайне медленно. И хотя до Москвы было не более двухсот километров, въехали туда через Драгомиловскую заставу только к вечеру.

Нас встретил офицер из штаба ГМЧ. Личный состав дивизиона разместили, насколько помню, в здании 1й фабрики фотопечати Госкиноиздата. Матчасть ремонтировали на одном из московских заводов.

Пока ремонтировалась техника, дивизион жил по обычному казарменному распорядку: подъем, физзарядка, туалет, завтрак, занятия… Свободного личного времени у нас, офицеров было немного: проведение занятий, подготовка к ним, дежурство по дивизиону, присутствие на подъеме, вечерние проверки и т.п.

Изредка вечером, в воскресные дни удавалось выбраться в город, побывать в кинотеатре, да и просто побродить по Красной площади, улице Горького, Арбату. Везде чистота, порядок. На улицах много военных, патрули.

В газетах публиковались все новые сообщения о победах Красной армии. Освобождены Ставрополь, Ворошиловград, Ростов–на–Дону, Краснодар и другие города.

Время в Москве пролетело быстро и незаметно. В начале марта мы получили отремонтированные установки и 7 марта убыли на фронт.

Из Москвы выехали по Варшавскому шоссе на Юхнов. Колонну по московским улицам до выезда на шоссе провел служивший в дивизионе офицер – коренной москвич, хорошо знавший город.

На Западном фронте в это время проходили важные события.

Начавшееся в феврале 1943г. наступление войск Брянского и Центрального фронтов на Орловском и Севском направлениях заметно ухудшили положения врага на Ржевско–Вяземском выступе, где было сосредоточено две трети войск группы армии «Центр» в составе 9й армии Моделя и основных сил 4й и 3й танковых армий.

Этот образовавшийся в результате наступления наших войск на западном направлении зимой 1941 – 1942 гг. выступ в обороне немецких войск (до 160км в глубину и 200км в ширину основания), линия фронта которого проходила западнее Белого, севернее и восточнее Ржева, западнее Юхнова, восточнее Спас–Демянска, немецко-фашистское командование рассматривало как плацдарм для наступления на Москву.

Чтобы закрыть образовавшиеся под Брянском и Орлом бреши немецкое командование вынуждено было снять с обороны Ржевско–Вяземского выступа 16 дивизий. Создалась угроза прорыва советских войск на флангах группировки и ее окружения. Поэтому 27 февраля немецкое командование отдало приказ об оставлении плацдарма. В связи с этим, Ставкой Верховного Главнокомандования перед Калининским (ком. генерал-полковник М.А. Пуркаев) и Западным (ком. генерал-полковник В.Д. Соколовский, сменивший 27 февраля 1943г. на этом посту генерал–полковника И.С. Конева) фронтами, занимавшими к Ржевско–Вяземскому выступу охватывающее положение, ставилась задача не дать противнику планомерно отвести свои войска, разгромить основные силы группы армии «Центр».

Наступление наших войск началось 2 марта. Бои с самого начала приняли упорный характер. Противник отводил свои войска, оказывая ожесточенное сопротивление на каждом рубеже.

На фронт мы прибыли в самый разгар боев на пятый день наступления наших войск, и сходу включились в них.

Получив задачу и совершив трудный марш по разбитым и во многих местах раскисших от дождей дорогам, дивизион прибыл в указанный район и сразу же приступил к оборудованию на лесной поляне огневой позиции. За сосновым лесом, вдали на возвышенности, находился поселок, сильно укрепленный немцами.

Рассвет только начался, когда слева от нас на просеке, углубляясь в лес, двинулись к переднему краю пехотинцы с автоматами, винтовками, длинными противотанковыми ружьями. Они с интересом поглядывали на расчехленные, готовые к бою «катюши». Некоторые, замедляя шаг, приветственно махали руками и ускоряли ход, догоняя своих товарищей.

В 7.45 началась артиллерийская подготовка, дал залп и наш дивизион, повторил он его, когда артиллерия из глубины перенесла огонь снова по переднему краю.

За лесом слышны были автоматные и пулеметные очереди, разрывы артиллерийских снарядов и мин. Справа от нас из березовой рощи по дороге на взгорке к поселку устремились на английских танках «Матильда» танкисты. Не дойдя до поселка, строения которого смутно маячили вдали сквозь утреннюю дымку, несколько танков запылали, вспыхнули словно факелы, наткнувшись на огонь неподавленый во время арт. подготовки немецкой батареи. Остальные остановились, отошли назад сползли по склону с дороги и скрылись из нашего взора.

Мы и раньше были наслышаны, что поставляемые нам ленд-лизу английские танки «Матильда» и «Валентай» были не надежные, имели слабую броню и вооружение, много гутоперчи, которая легко загоралась.

По рации от командира дивизиона поступила команда подавить немецкую батарею. По переданным исходным данным дали залп.

В эти дни отдыхали мало. Спали урывками по несколько часов в сутки. Часто меняли позиции, совершая переезды по разбитым, размытым дождями дорогам. Залпами помогали пехоте подавлять сопротивление противника на промежуточных рубежах, вели огонь по контратакующим танкам и мотопехоте, уничтожали артиллерийские и минометные батареи фашистов.

В один из дней, под вечер, батарею срочно перебросили в район недавно отбитой у немцев деревни, где–то восточнее Спас–Демянска. Положение там, как видно, было критическое, так как из штаба дивизиона нас торопили с выездом.

Прибыв на место, прямо с ходу развернули в боевой порядок на занятой невдалеке за околицей огневой позиции.

Пока гв.капитан В.С. Пустовойтенко связывался по рации с командиром дивизиона, находившимся на КП стрелковой дивизии и докладывал о прибытии к месту назначения, боевые установки были уже расчехлены и подготовлены к бою.

По исходным данным, подготовленным по карте комбатом, в считанные минуты дали залп и тотчас снялись с позиции. Расчеты заканчивали натягивать брезентовые чехлы на установках уже на ходу. Я едва успел сложить треногу буссоли, как передо мной притормозила последняя, четвертая машина. Вскочив на подножку и садясь в кабину, заметил в небе приближающуюся немецкую «раму». Передние машины увеличили скорость. Видно, и там заметили самолет–разведчик.

Проехав деревню, углубились в небольшой лес, затем, проскочив открытое поле, через посадку въехали в рабочий поселок. По обе стороны дороги на окраине была разбросана разбитая техника, которую не успели убрать.

В центре поселка на возвышенности показалась церковь. В ней, видимо, размещался медсанбат. С оглушительным треском, с небольшими интервалами, в церкви рвались мины. Наверное, оставленные немцами перед отступлением. Мины были или замедленного действия или управлялись по радио. Из распахнутых дверей выбегали с перебинтованными головами, выскакивали на костылях или опиравшиеся на палки (а то и без них), подскакивая на одной здоровой и держа другую, в гипсе, на весу ногу, раненые. Многих на плащ-палатках, носилках вытаскивали, выносили молоденькие медсестры, санитары, врачи. Оставив их в скверике, снова возвращались в здание церкви, где продолжали рваться мины.

И теперь, когда много лет спустя, я вижу с трудом взобравшегося в троллейбус с костылем или палочкой фронтовика, мне кажется, что он оттуда – из того медсанбата в той церкви. И редко когда молодые парни и девчата, занявшие, проскочив перед ним, свободное место, уступят инвалиду его. Им интереснее глядеть в окно, как–будто они впервые видят эти улицы, дома в городе, в котором родились и живут. Скорее место уступят немолодые женщины, старушки…

Наша машина немного отстала от колонны, но последнюю установку из вида не теряли. Вообще наш водитель (фамилию не припомню) нередко отставал от колонны, не вполне справляясь с управлением ею на подъемах, крутых поворотах, плохо запоминал дорогу.

Вскоре боевые установки на короткое время скрылись в низине, а когда снова показались на просеке, позади них неожиданно заплясали фонтаны огня и дыма, стали густо ложиться разрывы. Оторвавшись от них, колонна свернула с проселка на шоссе. Обстрел прекратился, и мы, проскочив низину, вскоре тоже выбрались на шоссе. Проехав немного свернули на грунтовку. Но роща, в которой находилось расположение батареи, все не появлялась. На землю уже опустились сумерки и ориентироваться стало трудно.

Проехав еще несколько километров, вскоре услышали татакающую дробь пулеметов и автоматов, разрывы мин. В небе вспыхивали, рассыпались искрами разноцветные ракеты, темноту пронизывали трассирующие очереди. Где–то близко был передний край. Было ясно, что мы сбились с пути. Видимо, нужную развилку, на которую должны были свернуть, мы проскочили. К тому же, карты у меня, чтобы можно было сориентироваться, не было.

Развернувшись и, изрядно поблуждав в темноте по грунтовкам, мы, снова выбравшись на шоссе, за сожженной деревушкой увидели знакомый лесной массив. В нем располагались тыловые службы дивизиона.

Нас заправили бензином (баки установки были почти пусты). Зампотех дивизиона показал на карте маршрут, по которому следовало добираться в расположение батареи. На листке бумаги он перечертил из карты схему. По шоссе в обратном направлении мы должны были проехать мимо трех деревень и за ней свернуть вправо на проселок.

Когда прибыли на место, оказалось, что мы уже у того проселка были, но в темноте свернули на другую, почти рядом находившуюся дорогу.

Комбат с удивлением спросил, как это мы сумели добраться в хоздивизиона и не смогли найти батарею.

Немного погодя, я узнал причину нашего выезда в район деревни и результаты залпа.

Наш полк, выбил после упорных боев немцев из деревни, где у них был хорошо укрепленный опорный пункт, стал преследовать отступающего противника, однако вскоре перед высотками попал под сильный минометный обстрел. Огонь минометы вели из-за обратных скатов высоток, и пехота не могла своими средствами их подавить. К тому же огонь велся по заранее пристрелянной местности и полк нес большие потери. После нашего залпа обстановка разрядилась, и пехота продолжала наступление.

В эти дни батарею еще часто перебрасывали с одного участка на другой. Нередко в день приходилось давать по несколько залпов.

Сложные условия лесисто-болотистой местности, широкое использование противником различных заграждений и заранее подготовленных позиций, резко снижали продвижение советских войск, сковывали их маневры. Войска продвигались не более 6-7км в сутки, не смогли выйти в тыл противника, отрезать ему пути отхода.

С 15 по 31 марта они вышли к заранее подготовленному противником оборонительному рубежу северно–восточнее Духовщины, Ярцево, Спас–Деменска и, встретив здесь упорное сопротивление, вынуждены были прекратить наступление. В результате проведенной операции по ликвидации Ржевско-Вяземского выступа линия фронта была отодвинута от Москвы еще на 130-160км, наши войска вышли на дальние подступы к Смоленску. Как сообщало в те дни Совинформбюро были освобождены Ржев, Гжатск, Вязьма, сотни других населенных пунктов.

С апреля на нашем участке фронта снова установилось относительное затишье.

Вскоре в моей службе произошло изменение. 6 апреля я был назначен командиром взвода управления вместо Виктора Лашина, которого перевели начальником разведки дивизиона.

На следующий день Лашин со мной отправился на передний край, чтобы на местности ознакомить меня с обстановкой.

Выйдя из леса, по тропинке мы спустились с пологого склона на луг с тонкостволыми березками и ольхой, местами заболоченный, поблескивающий в проплешинах водой. Остановившись на сухом месте у чахлого кустарника Лашин словно невзначай заметил, что луг часто обстреливается немцами. Правда, пока мы находились здесь, ни одного выстрела с той стороны не было. Возможно, он хотел проверить мою реакцию на его слова. Но так как никакой реакции с моей стороны не последовало, он больше к этой теме не возвращался.

Правее, за посадкой были прорыты две линии траншей с многочисленными ходами сообщений. Вторая траншея упиралась в дальний лес, а первая огибала его опушку по переднему краю. Побродив по траншеям, в которых, к моему удивлению, не встретили ни одного солдата (впрочем, и в немецких траншеях, которые просматривались в некоторых местах, тоже движения никакого не заметили), прошли на НП батареи. Он размещался на высотке с молодой порослью ольхи. Примостившись у стереотрубы, за передним краем наблюдал разведчик. В журнал он заносил самое существенное. Рядом в окопчике у телефонного аппарата находился связист (к сожалению, по прошествии времени, я уже не могу вспомнить их фамилии). В метрах пятидесяти за обратным скатом высотки, в кустарнике, находилась землянка взвода управления.

Лашин представил меня разведчикам и связистам взвода, которых выстроил у землянки помкомвзвод. Затем мы побывали на КП батальона, державшего на этом участке оборону. Комбат, молоденький старший лейтенант, недавно заменивший тяжело раненного в бою своего предшественника, угостил нас чаем. Пожаловавшись, что у него вместо положенных двух километров со вчерашнего дня участок обороны на все восемь, просил в случае чего помочь огоньком.

Когда я возвратился на свой НП, в землянке уже все отдыхали кроме ефрейтора, дежурившего у телефона. Часового снаружи не было. Ефрейтор пояснил мне, что ночью охрана возлагалась на дежурного телефониста. Конечно, в случае опасности этот телефонист вряд ли сумел что–либо предпринять. Но я не посчитал нужным менять заведенный, очевидно, уже давно во взводе порядок охраны, решив, что разберусь в этом как–нибудь потом.

Спустя несколько дней меня через посыльного попросил прибыть на КП командир батальона.

Кроме него, в штабной землянке находился офицер из штаба полка и начальник штаба батальона.

Наутро готовилась операция с участием батальона. Комбат попросил дать залп во время артоподготовки, уточнил цель, сказал, что с командиром нашего дивизиона вопрос согласован. Возвратившись, я связался с В.С. Пустовойтенко. Относительно предстоящей операции он уже получил приказ и сообщил, что батарея дает залп.

Вечером я, взяв связистов и разведчика, прибыл на КП батальона. Комбат разместил меня в свободной землянке саперов, которые ушли делать проходы в проволочном заграждении в минном поле.

Посреди ночи меня разбудил связист, дежуривший у телефона. Я только стал засыпать и не сразу понял в чем дело. Взглянул на свои часы при свете огонька в сплющенной сверху снарядной гильзе. Было только три часа. Наконец, дошло до меня.

- Товарищ гвардии–лейтенант, - говорил телефонист, - связи нет… Линию, наверное, перебили.

Сон как рукой сняло. До начала операции оставалось чуть больше трех часов. А у меня с батареей связи нет.

Разбудил двух связистов. Приказал немедленно найти порыв и восстановить связь. Связисты, закинув на спину карабины, и взяв катушку с проводом, покинули землянку и скрылись в темноте ночи.

Время тянулось мучительно долго.

Дежурный телефонист кричал в трубку:

-Луна, Луна… Я – Марс, я - Марс… Отвечай же… Куда же, ты, лунатик, запропал?..

Вскоре, наконец, появилась связь с батареей. Позже возвратились и связисты.

- В двух местах минами перебило. - доложил старший из них.

В шесть пятнадцать батарея дала залп. Он накрыл склад с боеприпасами, находившийся, по данным разведки, в сосновом бору. Клубы дыма и огня взметнулись из-за деревьев, сопровождаемые гулкими разрывами. За ними без паузы последовали удары артиллеристов и минометчиков.

Еще до окончания артподготовки начала выдвигаться в проход через проволочное заграждение рота во главе с лейтенантом, таким же молодым, как и комбат.

Через некоторое время комроты сообщил по рации, что занял первую траншею. Вскоре он передал, что добивает фрицев во второй траншее, но в роте большие потери и просил прислать подкрепление для дальнейшего развития атаки.

После продолжительного молчания лейтенант, выйдя на связь, с тревогой прокричал по рации, что роту окружают фашисты, кольцо окружения вокруг нее сжимается, есть много убитых и раненых. После этого связь с ним прервалась. Комбат несколько раз связывался по телефону с командиром полка, докладывая обстановку. Комполка, вроде бы, пообещал подбросить подкрепление, но оно так и не прибыло.

Офицер из штаба полка, находившийся на батальонном КП, сказал мне, что комполка вряд ли удастся что–либо наскрести, у него никаких резервов нет, кроме хозвзвода, в батальоне тоже пусто. Наступление ведется на левом фланге, там нужно было отбить у немцев какую–то важную высоту, а здесь был предпринят только отвлекающий удар одной ротой. Помочь ей своим огнем и мы не могли, так как батарея после произведенного залпа была переброшена на тот, другой участок, где велась главная наступательная операция в этот день.

Вскоре дивизия, в состав которой входил батальон, была выведена в резерв на отдых, а участок ее обороны заняла прибывшая железной дорогой другая дивизия.

На передовой появилась группа старших офицеров. Они производили рекогносцировку местности, в бинокли рассматривали позиции немцев. В районе нашего опорного пункта у дальней опушки леса офицеры попали под артиллерийско–минометный обстрел, и многие из них погибли. У двоих осколками срезало черепа.

Чувствовалось оживление и на стороне немцев. Наши разведчики все чаще фиксировали в журнале наблюдения, передвигавшиеся на полевых дорогах автомашины, артиллерийские установки.

В один из дней мы обнаружили, как сравнительно невдалеке за передним краем немцы начали рыть еще одну линию траншей. Заметили это и прибывшие на передовую офицеры стрелкового полка. Старший из них, наблюдая с оборудованного на высоком дереве НП цель, попросил меня, чтобы «катюши» дали по ней залп. Я доложил по телефону об этом командиру батареи гв.капитану В.С.Пустовойтенко и сообщил ему координаты цели.

Получив минут через десять от комбата подтверждение, что батарея даст залп, я сообщил об этом офицеру из штаба полка.

Все с нетерпением стали ждать, когда откроют огонь «катюши». Минут через тридцать позади нас раздался характерный рев реактивных снарядов. В бинокль было видно как в поле, в районе цели взметнулись в небо султаны взрывов с комьями земли, в панике стали разбегаться уцелевшие от огня немцы.

Из- за расстояния, с которого велась стрельба, эллипс рассеивания вытянулся не по фронту, а в глубину вдоль трассы стрельбы. Поэтому не вся цель была накрыта. Офицер, попросивший огня, был недоволен, ему казалось, что «катюши» дали залп не совсем точно, с перелетом. Но в этот и последующие дни немцы здесь, во всяком случае, в светлое время суток, строительством укреплений не занимались.

Где–то в середине апреля я получил открытку от Леонида Бобруйко, отправленную им 25 марта 43г из воинской части 01903 по моему старому адресу. Пришло оно, видимо, раньше, но в связи с частыми переездами дивизиона с одного участка на другой, попало ко мне с опозданием.

В нем он, в частности, писал:

«… У нас сейчас «горячие деньки», бьем фрицев, за последние дни мы много уничтожили фрицев и освободили до 30ти населенных пунктов. Признаюсь, что нахожусь первый раз в таком переплете. Лося Петра уже нет, он погиб смертью храбрых в прошедших боях. Со старого места мы уехали и сделали марш на 700км, прошли за 2,5 суток… Могу похвастаться с повышением звания и представления к награде. К какой сообщу в следующем письме…»

Следующего письма я не получил. Когда я сказал Кудряшеву, с которым Л.Бобруйко ранее служил в одной батарее, что от него почему–то нет долго писем, он ответил, что Леонид погиб.
**********

Перечитывая после войны письмо Л.Бобруйко, я заинтересовался, где и в какой части ему пришлось воевать. Из Центрального архива МО РФ в Подольске на мой запрос сообщили, что условное наименование в/ч 01903 принадлежало 29му отдельному гвардейскому минометному дивизиону (29 ОГМД). Из литературы о гвардейских минометных частях я узнал, что 29й ОГМД был переформирован на базе 1го дивизиона 14 гвардейского минометного полка. В тот же период, что и наш 28й ОГМД (из 3го дивизиона 13го ГМП).

Как вспоминал бывший арттехник 29 ОГМД, капитан в отставке К.И.Сушан, в интересующие меня периоды дивизион находился в подчинении 30й армии, действовал южнее Калинина, а весной 1943г (т.е. тогда Л.Бобруйко написал мне последнее письмо) участвовал в боях в районе г.Жиздры. из этого следует, что дивизион был переброшен с крайне правого фланга Западного фронта на его крайне левый фланг, для чего и пришлось ему совершить марш в 700км.
В своих воспоминаниях К.И.Сушан пишет:

« Весной 1943 года севернее города Жиздры враг не раз атаковал нашу оборону. После нескольких наших залпов ему удалось засечь огневые позиции. Снаряды тяжелой артиллерии противника поднимали фонтаны черной земли, свистели осколки, однако батареи продолжали вести огонь. Залпы следовали один за другим. Бой достиг наивысшего напряжения. Вражеская пехота при поддержке артиллерии, минометов и танков пошла в атаку…

Прямым попаданием снаряда была разбита боевая машина, погибли командир орудия, шофер и наводчик… Другой снаряд поджег ящики с ракетами–снарядами, они гудя, испускли пламя и расползались как живые. Гвардейцы бросились в кромешный ад, оттащили целые ящики, затушили огонь и продолжали давать залпы. Более десяти человек получили ранения… Но бой был выигран…»

/К.И.Сушан. под гвардейским знаменем.

Сборник «Вышли на фронт «Катюши».

Московский рабочий, 1982, с.86)


По всей вероятности, среди боев, в которых участвовал дивизион, Леонид Бобруйко имел ввиду и этот бой, сообщая, что в первый раз находился «в таком переплете».
**********

В июне дивизион из 33й армии был выведен в резерв Западного фронта. Совершив марш к Минскому шоссе, он расположился в лесном массиве юго-западнее Вязьмы.

Дивизион еще полностью не обустроился на новом месте, когда я получил указание выбрать и оборудовать в указанном районе наблюдательный пункт.

Выбрали мы его на высотке. Оттуда хорошо просматривался немецкий передний край, местность и дороги за ним до окраин Дорогобуша.

Неподалеку от НП в ложбинке, окруженной молодой порослью ольховника, отрыли котлован под землянку, изнутри обложили ее кругляком, сверху накрыли двумя накатами бревен, привезенными на полуторке из лесу. За ними ездил с несколькими солдатами я. Когда возвратился, то увидел, что вход в землянку почему–то сделали так, что он был обращен в сторону переднего края немцев и мог просматриваться их наблюдателями.

Не помню какие доводы привел руководивший строительством землянки помкомвзвод, вообще довольно опытный старший сержант. Но при всех его доводах несомненным оставалось одно: при выходе из землянки мы были на виду у фрицев. Заставлять и так изрядно уставших солдат что–то переделывать я все–же не стал. Приказал срубить молодые деревца и ими замаскировать проплешины перед входом.

Нас, однако, видимо, засекли. В один из дней кустарник перед землянкой обстреляли. Выбравшись из нее после обстрела, увидели множество листовок, густо усеявших кустарник. На них с одной стороны были фотографии Власова и его генералов, наших военнослужащих, сдавшихся в плен, на обратной – призывы вступить во власовскую армию. Листовки мы сожгли, сообщив об этом в штаб дивизиона. Больше обстрелом немцы нас не беспокоили.

5 июля 1943г началась Курская битва. В сводках Совинформбюро сообщалось о напряженных боях на Орловско–Курском и Белгородском направлениях.

Мы ожидали, что дивизион вот–вот перебросят на это направление, но его продолжали держать под Дорогобушем, где обстановка была относительно спокойной. С наблюдательного пункта мы наблюдали на дорогах лишь движение отдельных машин, подвод, небольших групп солдат.

14 июля, днем, позвонил комбат и передал, чтобы я явился в штаб дивизиона. По какому поводу не сказал.

Этот вызов для меня явился полной неожиданностью. В пути я пытался перебрать в памяти причины, которые могли, на мой взгляд, послужить вызову, вплоть до злополучных власовских листовок. Но, как выяснилось, причиной вызова послужили совершенно иные обстоятельства, такие, о каких я и предполагать не мог.

Когда я поднялся в штабной автобус и доложил начальнику штаба гв. капитану Шилову о прибытии, он придвинул к себе одну из папок, лежавших перед ним и, раскрыв ее, сообщил, что приказом Наркома обороны №330 от 5 июля 1943г. мне присвоено очередное воинское звание – гвардии старший лейтенант. Поздравив меня, он вручил полевые погоны с тремя звездочками. А потом меня поздравили комбат и офицеры батарей. У старшины нашлись из неприкосновенного запаса наркомовские «сто грамм» и мы вечером обмыли мои звездочки.

Вскоре дивизион был передан в оперативное подчинение 31й армии (ком. ген.-майор В.А.Глуздовский), занимавший оборону на правом фланге Западного фронта, по соседству с Калининским фронтом.

Прошедшие дожди размыли дороги, и марш к новому месту сосредоточения проходил в трудных условиях.

Несколько дней ушло на обустройство на новом месте.

Мне было приказано уточнить в штабе артиллерийского корпуса, который находился где–то в районе восточнее Николо–Погорелова, по карте линию переднего края обороны.

Вместе со ст. разведчиком ефрейтором Дуровым в путь отправились рано утром.

Пройдя проселочными дорогами несколько сожженных немцами деревень, вышли на Минскую магистраль. Шоссе было совершенно пустынно. Ни людей, ни машин.

Километров через восемь у опушки рощи увидели контрольно–пропускной пункт, на котором дежурили пограничники.

Лейтенант в зеленой фуражке, с автоматом на груди, проверив наши документы и, спросив пароль, сказал, что дальше к Днепру прохода нет, по какой причине не стал объяснять. Нам же следует от шоссе пройти по тропинке к дороге, и по ней – в лес, где и разыскать нужного нам начальника.

Поблукав изрядно в сосновом лесу, напичканном воинскими частями, разыскали наконец землянку начальника артиллерии.

Почему–то он не сразу понял из какой мы части, что она из себя представляет, какие у нас минометы.

Мне сначала показалось даже, что гвардейский минометный дивизион у него не отождествлялся с «катюшами». Но, скорее всего, он лишний раз хотел убедиться, что мы именно из этой – эресовской части.

Потом он вызвал одного из офицеров, который нанес на нашу карту обстановку. Наш передний край проходил на рубеже совхоз. Зайцево, Ивонино, Панфилова и далее по восточному берегу р.Вопец до впадения ее в Днепр у с.Быкова и располагался в невыгодных условиях – в заболоченных низинах, перед господствующими высотами на стороне противника, с которых он мог просматривать оборону наших войск.

Перед фронтом 31й армии оборонялись 113я и 337я пехотные дивизии. Передний край их обороны проходил по южному берегу р.Царевич до ее впадения в р.Вопь (сев. автомагистрали) и железной дороги, по западному берегу р.Вопец до ее устья и далее по западному берегу Днепра.

На следующий день после нашего возвращения в дивизион была объявлена тревога. Оказалось, учебная. Во время ее проводились учения по отработке действий дивизиона при прорыве обороны противника. Мне было приказано в указанном районе выбрать и оборудовать наблюдательный пункт, обеспечить проводную и радиосвязь с огневой позицией. Местность эта мне была хорошо знакома, через нее я направлялся в штаб артиллерии для выяснения обстановки на переднем крае. Еще при постановке задачи я уже представил себе, где выберу НП, и ее мы выполнили оперативно, гораздо ранее обусловленного срока.

На учениях присутствовала прибывшая из Москвы и опергруппы ГМЧ группа офицеров во главе с полковником. Серьезных замечаний с их стороны высказано не было.

По всему чувствовалось, что на нашем участке фронта в ближайшее время следует ожидать новой крупной операции.

Дивизион передислоцировался в район восточнее Капыровщины. Как стало потом известно, ему предстояло принять участие в Смоленском наступательной операций, поддерживая соединения 36го стрелкового корпуса 31й армии.

Как отмечалось в военно-историческом очерке В.П.Истомина «Смоленская наступательная операция» /Воениздат, 1975г./, Смоленская операция, в соответствии с указанием Ставки Верховного Главнокомандования, стала готовиться войсками Западного и Калининского фронтов в последних числах июля.

31я армия, действовавшая на правом крыле фронта, имела задачу прорвать оборону противника на участке реки Вопь, Ивонино и во взаимодействии с 39й армией Калининского фронта уничтожить вражескую группировку в районе Ярцево и в дальнейшем наступать на Смоленск. Частью сил армия должна была вместе с войсками 5й армии окружить и уничтожить группировку врага в районе Дорогобужа. На первом этапе операции с 7 по 20 августа 31я и 5я армии наносили вспомогательный удар.

Главный же удар войсками Западного фронта в этот период наносился в районах Ельни и Спас–Деменск, где они должны были разгромить обороняющегося здесь противника, и в дальнейшем наступать на Рославль.

Несмотря на поражение под Курском, тяжелое положение фашистских войск на Украине, недостаток сил там, гитлеровское командование продолжало держать на центральном участке фронта крупную группировку войск, насчитывающую до 40 дивизий. Против Западного фронта были развернуты 4я полевая и часть сил 2й танковых армий, имевших 20 дивизий. Особое внимание противник, находившийся все еще в 200-300километрах от Москвы, уделял укреплению Смоленского узла сопротивления на северном фланге своей центральной группировки, где была создана сильная, заблаговременно подготовленная в инженерном отношении оборона, состоящая из 5-6 оборонительных полос, общей глубиной 100-130км. Гитлеровское командование опасалось, что значительно продвинувшись на запад, войска Западного и Калининского фронтов могут использовать свое выгодное положение для наступления во фланг и тыл группы армий «Центр» и, выйдя к Смоленску, создадут серьезную угрозу немецким войскам в Белоруссии.

Примерно в конце июля (точно не помню) у нас сменился командир дивизиона.

Им стал гвардии майор Михайлов Константин Кириллович. Высокий, стройный, подтянутый. Ему было 24 года. До назначения на эту должность он был старшим помощником начальника штаба 2й армейской опергруппы ГМЧ Западного фронта. Вместе с ним прибыл и новый начальник штаба дивизиона гв. капитан Давыдов Петр Гаврилович.

Так получилось, что в день приема К.К.Михайловым дивизиона, я с вечера заступил в наряд по части и на следующий день, рано утром, я оказался первым из средних офицеров, который представился ему, докладывая о том, как прошло дежурство и чем сейчас занимается дивизион.

В дальнейшем, после ранения, пути наши по службе снова сошлись – в Горьком, в 12й технической рабочей бригаде, во время выполнения специального задания ГКО по выпуску боеприпасов для эресовских частей.

По всему чувствовалось, что события на фронте назревают.

Ночами по лесным дорогам к переднему краю подтягивались пехота, артиллерия.

Последние приготовления проводились и в нашем дивизионе. С началом наступательной операции он придавался 274й стрелковой дивизии (ком. полковник В.П.Шульга).

Я получил распоряжение к утру 6 августа занять НП в районе командного пункта 965го стрелкового полка этой дивизии (ком. подполковник Р.И.Бортник), северо–западнее Медведева.

Место и дорога к нему мне были уже знакомы. Накануне я и пом. начальника штаба дивизиона гв. капитан В.С.Даниэльс побывали в полку, провели рекогносцировку, уточнили порядок наших совместных действий во время операции.

Из расположения я с разведчиками и связистами вышел как только начало рассветать. По обе стороны лесной просеки за молодой порослью березок темнели высокие сосны и ели. Было сумрачно и сыро. Связисты разматывали провод с катушек, маскируя его в кустарниках и траве.

Неожиданно из-за деревьев на противоположной стороне раздался строгий окрик: «Стой! Кто идет Пропуск!». Пароль я не знал. Мне почему–то комбат не сообщил. Не останавливаясь, я ответил: «Гвардейцы. «Катюша». Бойца из «секрета» это, видно, удовлетворило, он больше нас не окликал.

В конце просеки обошли небольшое озерце с заболоченными берегами. Постепенно сумрак бледнел, стало легче ориентироваться. Вышли на тропинку, протоптанную рядом с дорогой с глубокими мокрыми колеями, сбегавшей вниз через редкий лес, местами с обгоревшими и посеченными осколками елями и березками, поваленными и вырубленными деревьями.

Вскоре дорога ушла в сторону. Петляющая тропинка вывела нас к кустарнику с ручьем. Перейдя его, за кустарником увидели поле с неглубокими оврагами и ложбинами. По гребне возвышенности, южные склоны которой поросли травой, прорыта была длинная извилистая траншея.

По ходу сообщения спустились в нее. В левом крыле траншеи, за ее изгибом, где было намечено место для нашего НП, установили стереотрубу, подвели туда связь.

За передним краем вражеской обороны, который проходил по левому берегу неглубокой и неширокой реки Бараненки, покрытому кустарником, хорошо были видны местность со множеством высоток, дороги из Медведева, Никольское, Ковалево к зеленой роще, кое–где у кустарников просматривались замаскированные дзоты.

На стороне противника была тишина, почти никаких передвижений замечено не было. Только левее, у дальней рощи, из оврага на грунтовку выехала машина с кухней на прицепе и скрылась за холмами.

Как мне сказали в штабе первого батальона, державшего оборону на нашем участке, раньше немецких частей там не наблюдалось. Видимо, немцам все же стало кое–что известно о готовящейся с нашей стороны операции, и они подтягивали силы.

Зам. комбата (фамилию не припомню) собрался на передовую, в третью роту, державшей оборону на левом фланге батальона. Сказал, что если у меня есть время, могу сходить вместе с ним, чтобы ближе ознакомиться с обстановкой непосредственно на переднем крае. Я, разумеется, согласился.

По ходам сообщения вышли к опорному пункту в Медведево. Зам. комбата заметил, что этот опорный пункт имеет особое значение, так как находится на стыке с соседней дивизией. Совсем недавно, в июне, немцы пытались вклиниться в нашу оборону, на этом стыке атаковав Шишлово. Это – по соседству с Медведево. Им удалось занять первую траншею. Но попали в «огненный мешок» и были уничтожены.

Командира роты, старшего лейтенанта, мы разыскали в окопе у переднего края.

За проволочным заграждением виднелся берег мелководной и неширокой реки Бараненки. На нашей стороне он был отлогим, голый, только кое–где росли небольшие кустики. Противоположный берег, где проходил передний край вражеской обороны, был выше, обрывистый, покрыт кустарником.

Докладывая обстановку, комроты сказал, что на переднем крае у немцев в общем спокойно, никаких изменений не замечено. В районе рощи, что в глубине их обороны, где сосредоточилось, по данным разведки, до батальона пехоты, ночью был слышен шум моторов. Видимо, получили подкрепление танками. Кухня в овраг приходит в строго определенное время, без опозданий. За рощей ведется постоянное наблюдение. Местность перед ней пристреляна артиллеристами и минометчиками.

Зам. комбата заметил, взглянув на меня, что эресовцам там тоже работа найдется.

Пробыв еще немного на передовой, я распрощался со старшим лейтенантом. Зам. комбата еще остался там, решая какие–то неотложные вопросы.

По возвращении на НП узнал радостную весть: наши войска освободили Курск и Белгород и вчера в Москве был артиллерийский салют.

7 августа перешли в наступление из района восточнее Спас-Демянска в направлении Рославля войска Западного фронта.

В этот же день в 19.15 после кратковременной артподготовки нанесли удар по врагу штурмовые отряды 274 сд 36 ск, 220 сд 45 ск3 1й армии.

Перед ними стояла задача вклиниться в полосу обороны противника на направлении главного удара армии на максимально возможную глубину, вскрыть всю огневую систему обороны немцев, разминировать минные поля и устранить заграждения для выхода войск ударной группировки на передний рубеж для атаки. Штурмовой отряд 274й сд должен был овладеть рощей юго-западнее Ковалево, высотой 216.6 и рощей севернее этой высоты.

В военно–историческом очерке о боевом пути 31й армии о тех событиях говорится:

«Наиболее трудную задачу выполнял штурмовой отряд 274й дивизии. Его основу составлял стрелковый батальон капитана И.Д.Семиренко из 965го полка . Дивизия находилась на правом фланге наступления армии у реки Вопь в 10-12км от автомагистрали. Как раз в этом месте вражеская оборона поворачивала почти строго на восток. До вершины ее выступа, пересекавшего автомагистраль, было больше 20км, и горловину этого выступа фашисты укрепили особенно сильно.

В пределах главной обороны противника среди холмов южного берега реки Бараненка, находилась высота 216.6. Она господствовала над всей округой на много километров и потому имела большое тактическое значение. Захват этой высоты создавал реальную угрозу прорыва советских войск на весьма опасном для врага направлении – к автомагистрали, в тыл 113й пехотной и 18й моторизованной дивизий, оборонявшихся в 15-20км восточнее.

…Первыми в атаку бросились разведчики лейтенанта В.С.Шерина. они стремительно ворвались в траншею переднего края обороны врага и вступили в рукопашную схватку. Подоспевшие стрелковые роты отряда завершили разгром фашистов на первой позиции их обороны.

Вскоре гитлеровцы подбросили свежие силы. Не ожидая рассвета, они предприняли одна за другой три контратаки. В каждой участвовало не меньше батальона пехоты и по 8-10 танков. Отряд отбил контратаки с большими для врагами потерями. На рассвете сюда подошли другие подразделения полка и заняли исходное положение для наступления.»

/ «Дорогами испытаний и побед. Боевой путь 31-й армии» М.1986г., стр.95-96/.
Действия штурмовых отрядов и групп позволили вскрыть начертания позиций и характер огневой системы вражеской обороны, уточнить боевые задачи войск ударной группировки.

8 августа в 5 часов 15 минут началась 45ти минутная артиллерийская подготовка. Дал залп наш дивизион. Через передний край с шумом, с особенным шипением пронеслись реактивные снаряды. В районе урочища, где находился немецкий опорный пункт, прорывался дробный перестук разрывавшихся реактивных снарядов, над урочищем заполыхал огонь, показались светло-серые клубы дыма.

От артиллерийского и минометного огня сплошной гул сотрясал землю. Вражеские позиции покрывались темно–оранжевыми фонтанами разрывов, с комьями выворачивались и летели бревна.

В бинокль я заметил, как тяжелые артиллерийские снаряды разметали дзот. И в это время находившийся рядом с нами в траншее артиллерийский капитан подскочил от радости. Как я догадался, это было делом его батареи.

Несмотря на потери, в результате артиллерийской подготовки противник оказывал упорное сопротивление. Но главным силам 274й сд, как я узнал от офицера из штаба полка, используя достигнутый накануне успех штурмовых отрядов, удалось несколько продвинуться вперед. У врага была отбита высота 216.6.

Вскоре сменил место КП полка, передислоцировавшись поближе к району боевых действий. А вместе с ним – и мы.

Перейдя мелководную Бараненку по жиденькому деревянному мостику, вышли пустынными немецкими траншеями к роще. Где–то впереди, за ней, слышалась перестрелка. Появившийся из-за деревьев молоденький младший лейтенант с автоматом на груди, в пилотке на перебинтованной голове, что–то доложил командиру полка. Полковник, перебив его, недовольно спросил, почему младший лейтенант до сих пол околачивается здесь и приказал прочесать рощу, указав рукой направление. С пятью солдатами (очевидно, это все, что осталось от его взвода) мл. лейтенант, рассредоточив их редкой цепочкой, ушел в указанном направлении.

Из рощи мы вышли на высоту 216.6. В ложбине пониже гребня высоты было несколько землянок. Повсюду виднелись следы поспешного бегства немецких вояк. Вокруг были разбросаны какие – то бумаги, записные книжки, в вытоптанной траве кое–где можно было увидеть брошенные котелки, кружки.

Пожилой солдат привел пленного немца. На нем был мокрый, весь испачканный грязью мундир. Когда–то бравый фриц, имел жалкий вид. Сдавленным голосом он лепетал: «Камрад, камрад». Молоденькая девушка–сержант, протягивая руку к карабину на плече, глядя на командира полка, попросила: «Товарищ подполковник, разрешите мне…» Вот такая у всех была ненависть к захватчикам. Командир полка приказал солдату увести пленного.

После того как полковые разведчики и саперы осмотрели землянки в ложбине, там развернули командный пункт (КП) полка. Свой НП мы расположили на склоне небольшого оврага, поросшего по краям мелким ольшаником. Здесь разыскал нас капитан Даниэльс. Позвонив по телефонному аппарату в дивизион, он ушел представляться командиру полка.

Обстановка в районе высоты была крайне напряженной. Она непрерывно атаковалась частями 113й немецкой пехотной дивизией при помощи танков и бронетранспортеров, обстреливались артиллерийским и минометным огнем. Систематически наносила бомбовые удары вражеская авиация.

Немецкое командование любой ценой стремилось восстановить оборону на этом участке, отбить высоту. И противник, неся большие потери в живой силе и технике, не прекращал своих контратак. Но они отбивались батальонами полка и другими подразделениями дивизии. Поддерживая их, наш дивизион давал залпы по контратакующей пехоте и танкам, подходящим колонам противника, наносил им ощутимый урон.

Под вечер обстановка все более обострилась. Критические ситуации возникали то на одних, то на других участках.

Газета «Красная звезда» 15 октября 1972г. писала: «…И здесь живой легендой стала высота 216.6. там все было, как в песне: догоравшими звездами падали ракеты, дымилась далекая роща…»

Невдалеке от нашего НП около взвода солдат, вслед за торопившим их офицером, стали спешно выдвигаться вниз по склону высоты за посадку молодого ельника. Вскоре за ним с треском стали рваться мины. Гитлеровцы, которым был известен каждый куст на высоте, видимо, обнаружили наших солдат.

Минометный обстрел велся методически, откуда–то с юго-востока, с небольшими интервалами. Словно осматривали не взвод, а целый батальон.

Обзор местности, где предположительно находились немецкие огневые позиции, с которых велся обстрел, был неважным из–за кустарников восточнее нашего овражка.

Присматривая место, с которого возможно было обнаружить их, я поднялся из-за укрытия.

Разрывы мин посыпались близко от нас, за кустарником. Это был очень короткий огневой налет. В конце его я почувствовал легкий удар в живот. Ощущение было такое, будто камешек, выброшенный из-за куста, меня ударил. И я сначала не придал этому значения. Но буквально через минуту – две эта внешняя, с начала тупая, боль внутри живота стала резкой, схватывающей, нестерпимой.

Я сказал находившемуся рядом со мной разведчику, что, кажется, ранен. Мельком взглянул на наручные часы. Было 19.30.

Пока капитан Даниэльс, которому доложили о моем ранении, занимался вопросом о транспорте для отправки меня в медсанбат, я находился в штабной землянке на командном пункте полка.

Вся обстановка здесь – беспрерывно зуммерившие телефонные аппараты, переговоры с командирами подразделений, приходившие и уходившие офицеры связи, начальники служб – свидетельствовала о крайне напряженном положении в районе боевых действий.

Мне становилось все хуже, боль с каждой минутой усиливалась, ее все труднее было терпеть. Как не был занят командир полка, он заметил мое состояние и, попросив немного потерпеть, послал офицера поскорее решить вопрос с транспортом.

На КП продолжали верещать зуммерившие телефоны. Подполковник Р.И. Бортник, сохранял внешнее спокойствие, за которым чувствовалось величайшее напряжение, твердо руководил действиями своих подчиненных. Одних он, называя по имени отчеству, просил продержаться, обещая помощь, от других жестко требовал выполнения поставленной задачи, не проявлять панического настроения.

За штабной землянкой все ближе и громче раздавались разрывы снарядов и мин. Впечатление такое – они вот–вот долбанут по накатам и разнесут их.

Попросив подготовить место для КП, где, как он выразился можно будет работать, командир полка соединился с командиром дивизии, доложил ему обстановку.

Прибыла подвода из санитарной роты и меня на ней в сопровождении нашего связиста, раненного в руку, отправили в медсанбат.

1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница