1. Июнь Август 1941 года. Начало войны



страница2/6
Дата02.05.2016
Размер1.56 Mb.
1   2   3   4   5   6

2. Август 1941 – октябрь 1942 гг.

Военное училище
В Ворошиловграде (ныне – Луганск) мы поселились у Крохмалевых, проживавших в переулке Новикова, дом №11. В этой семье, кроме бабушки и матери (к сожалению, не помню их имен), были две дочки – Валя и Неля. Они оставили о себе самые наилучшие, тёплые воспоминания. С ними мы поддерживали связь после войны, переписывались с Валентиной Крохмалевой. Мать ездила к ним в гости. Её встретили как родного человека.

На следующий день после того, как мы устроились на квартире, я пошел в военкомат становиться на воинский учет. И хотя мн не было восемнадцати лет, я надеялся, что в это трудное для страны время меня призовут сейчас. В крайнем случае, буду проситься добровольцем. Мне повезло. В военкомате срочно комплектовалась какая-то команда из призывников со средним и неполным средним образованием. Я довольно быстро прошел медкомиссию и был зачислен в эту команду. Отправляться она должна была буквально через несколько часов.

Я еле успел съездить на квартиру, чтобы сообщить, что зачислен в команду и сегодня же уезжаю. Возвращаясь, чуть не опоздал. Команда уже была построена, сделана перекличка. От военкоматовского работника за задержку мне здорово досталось, он пообещал, что в следующий раз (какой?) буду иметь дело с военным прокурором. Но все обошлось, провожать меня вместе с матерью и братом приехала вся семья Крохмалевых.

Товарные вагоны с призывниками подцепили к какому-то сборному составу. Двигался он очень медленно, останавливаясь подолгу на каждой станции и полустанке. А в Валуйках, в которые добрались к следующему утру, его вообще загнали на запасной путь, отцепили паровоз. Говорили, что выедем через часа два-три, но простояли значительно дольше. Паек нам не выдавали, и некоторые ребята отправились в деревню, чтобы купить продукты. Соседу по нарам я дал деньги (сам после нахлобучке в военкомате отлучаться уже опасался) и он, возвратившись через пару часов, принес мне купленные в какой-то деревне кусок сала, свежих огурцов, полбуханки хлеба, яблоки.

Только во второй половине дня подали паровоз. Подцепили его почему-то не к голове, а к хвосту состава и потянули куда-то назад. Мы уже подумали, сто случилось что-то непредвиденное, нам поменяли маршрут и возвращают обратно в Ворошиловград. Но, оказалось, что едем в Купянск. Прибыли туда под вечер. На узловой станции состав загнали в тупик, паровоз отцепили, теперь уже, как оказалось, надолго.

Узловая до отказу была набита пассажирскими, санитарными поездами, эшелонами с оборудованием, станками, военной техникой, беженцами.

Когда будем отправляться, никто ничего вразумительного сказать не мог.

На следующий день нас сводили в столовую при продпункте. Пообедали. Дали борщ, гречневую кашу с мясом, компот. Вскоре стали выдавать сухой паек, махорку.

Во второй половине дня на станции тревожно загудели паровозы. Поступила команда немедленно покинуть вагоны и рассредоточится в поле, за путями. Потом выяснилось, что тревога была учебной.

Только на 7й день окончательно сформировали эшелон и 17 августа нас вытолкнули из Купянска. Снова на Валуйки. Оттуда на Лиски. После того, как проехали широкий двухпутный мост через Дон и Лиски, эшелону открыли «зеленую улицу». Теперь он шел быстро, как правило, с редкими непродолжительными остановками. Везли нас в сторону от фронта, на восток. Говорили, что в Новосибирскую область, в г. Бийск.

Перебирая после войны бумаги, я нашел несколько открыток того времени, которые отправлял в Ворошиловград на остановках поезда. Они помогли восстановить в памяти маршрут нашего движения, отдельные подробности тех дней в дороге.
15 августа. Из Купянска.
«Я уже послал два письма. Пишу третье. Еду, как уже писал, в Бийск, Новосибирской области. Вот уже пятые сутки стоим в Купянске. Когда поедем дальше, не знаю. Кормят хорошо, выдают паек…».

17 августа. Из Елань-Каленовского.
«Нахожусь в дороге, из Купянска выехали 17 августа. Поезд теперь идет почти без остановок…».

17 августа. Из Новохопэрска.
«Нахожусь в дороге… Ребята тут дружные, деньги пока что есть. Кушать дают два раза в день: завтрак и обед. На завтрак – колбаса или консервы, на обед – колбаса, таранька и др. Недавно на одной из станций водили в столовую на обед…».
18 августа. Из Кистендея, Саратовской обл.
«Нахожусь все еще в дороге. В городе, куда едем, будем, очевидно, через 5-6 дней, если не больше. У нас все по-старому, послать телеграмму не могу, поезд стоит на станциях 5-10 минут…».

18 августа 1941 г. Из Пензы.
«Пишу с дороги. Остановились в Пензе. Тут пообедаем и поедем дальше по маршруту…».

От Купянска до Пензы – 816 км, этот путь наш эшелон преодолел чуть больше, чем за сутки.



20 августа 1941 г. Станция не указана.
«Все еще нахожусь в дороге. Недавно проезжали через Куйбышев. Красивый, большой город. Здесь теплая погода. До места назначения 5-6 дней, так как имеем частые остановки…».

За Куйбышевым были еще Бугуруслан, Уфа, Уральский хребет и, когда эшелон поздно вечером остановился в Свердловске, вокзал поразил нас, впервые за долгий путь, ярко освещенными огнями. Все это было как-то необычно после тех затемненных городов и вокзалов, которые проезжали до этого вечерами и ночами.

Утром 22 августа мы прибыли в Тюмень. Оказалось, что этот старинный сибирский город, застроенный деревянными домами, и есть место нашего назначения, а не неведомый и далекий Бийск (от Тюмени еще свыше 1,5 тысячи км), о котором нам говорили.

В военном городке, куда нас привели строем со станции, мы наконец узнали, что будем курсантами пехотного училища, эвакуированного из Таллина.

Всего в дороге мы находились чуть больше пяти суток. Учитывая чрезвычайную загруженность железной дороги в тот период, нас доставили к месту назначения сравнительно быстро.

Готовя эти воспоминания, я проследил по карте и железнодорожному справочнику путь нашего следования Купянск - Тюмень. Оказалось, что мы проехали свыше 2600 км (или в среднем за сутки около 530 км) по территориям одиннадцати областей: Ворошиловградской (ныне – Луганской), Харьковской, Воронежской, Саратовской, Пензенской, Ульяновской, Куйбышевской, Оренбургской, Свердловской, Омской, а также Башкирской АССР. На нашем пути были реки Северский Донец, Дон, Хопер, Волга и др.

В училище, помывшись в бане и сдав в каптерку свою гражданскую одежду, мы получили обмундирование: слинявшие гимнастерки и брюки-галифе, ботинки с обмотками, портянки, шинели, пилотки.

С первых дней началась напряженная учеба. Сроки обучения в условиях военного времени были предельно сокращены: вместо прежних двух лет до нескольких месяцев. Свободного времени почти не было, каждая минута рабочего дня была расписана: подъем, зарядка, многочасовые занятия строевой подготовкой, марши-броски с полной выкладкой, изучение материальной части оружия… К исходу двенадцатичасового рабочего дня у нас было одно желание: как бы побыстрее забраться в койку. Но нередко, только заснешь, как тебя уже будит зычный голос дежурного: «Рота, подъем! Тревога!».

Пехотное училище мне не довелось окончить.

Когда прошли начальную подготовку, приняли присягу, и едва примерили очень понравившуюся нам курсантскую форму: суконные френчи и брюки-галифе (их вывезли из Таллина при эвакуации училища), как мне и ещё группе курсантов приказали сдать полученное обмундирование обратно старшине, возвратили старое хлопчатобумажное и приказали собираться к отъезду.

Куда, почему, объяснять не стали. Кто-то даже пусти слух, что нас отправляют, чуть ли не в стройбат. И только уже в вагоне поезда капитан, который принял нашу команду и, как оказалось, приехавший в Тюмень отбирать нас, сообщил, что мы едем в Омск, в зенитно-артиллерийское училище.

В Омске нам пришлось сдавать вступительные экзамены, после чего мы были зачислены кандидатами в курсанты. Командиром батареи у нас был тот же капитан, который приезжал отбирать нас в Тюмень.

И снова – прохождение знакомой уже нам начальной подготовки. Как и в пехотном училище, многочасовые занятия по строевой подготовке. Наш взвод, состоящий из бывших тюменцев, заметно выделялся строевой выучкой среди других в батарее и дивизионе, и хотя мы не были ещё курсантами, нас включили в состав сводной курсантской колонны училища для участия в военном параде в честь 24й годовщины Октября, который состоялся 7 ноября на центральной площади Омска.

По возвращении в казармы, мы узнали, что традиционный военный парад состоялся и в Москве, на Красной площади, что перед участниками парада с трибуны Мавзолея выступил И.В.Сталин. Для нас это было радостным, обнадеживающим событием. Мы знали, что враг находится в непосредственной близости от Москвы, и если в ней при этом состоялся военный парад, который транслировался по радио на всю страну, значит, Москва держится крепко и фашистам её не взять.

Прошло чуть больше месяца и 13 декабря Совинформбюро сообщило давно ожидаемую радостную весть о провале плана окружения и взятия Москвы, поражении немецких войск на подступах к ней.

21 ноября 1941 года приказом по училищу нас зачислили курсантами.

Начались занятия по изучению материальной части 37-мм автоматической, 76- и 85-мм зенитных пушек, стереоскопического дальномера, приборов управления артиллерийским зенитным огнем (ПУАЗО), курса стрельбы зенитной артиллерии и других дисциплин.

Очень сложной техникой, её управлением нужно было овладеть в крайне краткие сроки. Наш рабочий день продолжался 12 ч асов, 8 часов занятия в классах и поле, 4 часа – самоподготовка.

Занятия по матчасти и огневой подготовке проводились в артпарке, нередко при сорокаградусном морозе. Нам выдали валенки, теплые рукавицы, чтобы не отмерзли лица, носы – «суконные намордники». И хотя морозы здесь переносились легче, чем на Украине – не было таких, как там пронизывающих ветров, после двух-четырех часов занятий в артпарке, для нас заветной мечтой было поскорее добраться в казармы , учебные классы – отогреться.

Наш взводный, судя по зеленым петлицам, бывший пограничник, был одет в старенькую, казалось, насквозь продуваемую шинель, сапоги, «буденовку», уши которой никогда не опускал, стойко переносил морозы и, как правило, ни на минуту не сокращал времени занятий. Другие преподаватели в сильные морозы нередко отпускали нас на перекур и пораньше установленного времени.

Военный городок Омского училища ни в какое сравнение не шел с Тюменским с его деревянными бараками. В просторных кирпичных корпусах размещались казарменные помещения с двухъярусными койками, столовая, клуб, штаб училища. На территории городка были домики, где жили командиры и преподаватели с семьями, обслуживающий персонал, магазин, буфет. Значительное место занимали артпарк, гаражи, складские помещения. Словом, это был хорошо оборудованный военный городок.

На питание мы не жаловались, хотя, по правде, нам его всегда не хватало. В одном из писем матери я писал: «Кормят очень хорошо. Каждый день дают масло, компот, на завтрак – суп или каша, на обед – борщ, каша, на ужин рыба или суп, иногда дают колбасу…».

По выходным, если не приходилось идти в наряд, в клубе смотрели кинофильмы, военную хронику. Иногда давали концерты. Выступали у нас Марк Бернес, другие известные московские артисты. Была и своя художественная самодеятельность.

Курсантское содержание нам было положено 40 рублей. На руки получали только пять (каждый из нас подписался на заем на 350 рублей), но их нам, в сущности, хватало, чтобы уплатить комсомольские взносы, сфотографироваться, купить кое-какие мелочи.

В училище проучились семь месяцев. Мы уже хорошо владели своей специальностью, готовились к выпускным экзаменам, когда в начале июня сорок второго года из артпарка стали вывозить зенитные орудия (говорили, что они нужны были как будто на фронте против танков противника, который, прорвав нашу оборону на юге, стремительно вел наступление вдоль Дона на Сталинград). А ещё через несколько дней в училище неожиданно завезли ствольные минометы (50, 82, 120 мм), низкорослых длинношерстных полудиких монгольских лошадей и нас начали переучивать на минометчиков. Минометы, или как мы их называли, «самовары», были предельно просты по устройству – ствол, плита, двунога-лафет, прицел. Значительно проще было их применение, чем зенитных орудий. Гораздо больше проблем возникало у нас с лошадьми. Большинству курсантов никогда не приходилось иметь дело с ними (поить, кормить, чистить), да и норов у них был, не позавидуешь – если что не так, может неожиданно лягнуть тебя задней ногой.

Совершенно было непонятно, для чего нас, без пяти минут готовых командиров-зенитчиков, нужно было переучивать на минометчиков, да ещё перед самым выпуском.

Но и минометчиками-«самоварниками» нам не довелось стать. В начале августа из артпарка вывезли все минометы (как прежде зенитные орудия), погрузили в товарняк монгольских лошадей, к которым мы так и не привыкли. Небольшой группе курсантов присвоили звание «младший лейтенант» и отправили в минометные части. Остальных курсантов почему-то выпускать не стали.

Вскоре все прояснилось.

В один из августовских дней, когда мы, как обычно, вышли на физзарядку, увидели вдоль высокого забора и у ворот усиленное охранение, въезжающие на территорию городка крытые брезентом похожие на понтоны машины. Это были, как потом узнали, «катюши».

12 августа, после того, как мы дали подписки о неразглашении государственной тайны о совершенно секретном оружии, мы стали курсантами 2го Омского гвардейского минометно-артиллерийского училища.

Как я потом узнал из военно-исторического очерка П.А. Дягтерева и П.П. Ионова «Катюши на поле боя», Омское минометно-артиллерийское училище, готовящее командиров для гвардейских минометных частей, было создано на базе зенитно-артиллерийского училища в июле 1942 года, т.е. ещё в то время, когда мы в этом училище изучали ствольные минометы. Начальником училища был назначен генерал-майор П.И. Грудяев.

Через несколько дней курсантов нашей батареи привели к просторному гаражу и после тщательной проверки по списку у входа допустили туда. Мы впервые увидели расчехленные боевые машины (БМ) и реактивные снаряды (РС) к ним и были вначале разочарованы.

Вдоль одной из стен стояли трехосные автомашины ЗИС-6, на шасси которых возвышались какие-то металлические конструкции с несколькими рядами швеллерных брусьев (направляющих), похожих на рельсы. До этого «катюши» представлялись нам чем-то таким, верхом совершенства конструкторской и инженерной мысли.

Но это было только первое впечатление. На самом деле, как нам сказали, создание реактивного оружия, равного которому не имела ни одна страна в мире, было результатом большого таланта, упорного многолетнего труда многих ученых, конструкторов, инженеров.

У противоположной стены были расставлены реактивные снаряды М-13 (132 мм), и М-8 (82 мм) со стабилизаторами. Рядом с ними на специальных станках в деревянных укупорках с металлическими полозьями находились похожие на сигары снаряды. Это были тяжелые фугасные снаряды М-30 (калибр 30 мм), залп которыми производился непосредственно из укупорки, закрепленной на пусковом станке (раме).

Занятия проводил с нами капитан, прибывший из Самарканда, где находилась эвакуированная из Москвы Артиллерийская академия. Был он подтянут, излишне серьезен, строг. Сразу же предупредил, чтоб никаких записей мы не вели. Чувствовалось, что капитан хорошо владеет материалом. Видимо, еще до академии ему не только приходилось иметь дело с «катюшами» на фронте, но и принимать какое-то участие в период их создания.

Говорил он, не повышая голоса, конкретно, не повторяясь. Если что не уловил, не запомнил, пеняй на себя.

Вначале коротко, в общих чертах он ознакомил нас с историей развития, принципами реактивного движения, первопроходцами, закладывавшими основы реактивного оружия.

В России еще в 1680 году было учреждено специальное «ракетное заведение» для изготовления пороховых ракет. Талантливыми изобретателями реактивного оружия были русские генералы А.Ф. Засядько, П.П. Ковалевский, А.А. Шпильберг.

В Крымской войне 1853-1856 гг применялись ракеты, сконструированные одним из выдающихся представителей отечественной артиллерийской школы генералом П.П. Константиновским. Однако условия того времени и весьма невысокий уровень развития науки не позволили получить ощутимые результаты.

В советское время разработка реактивных снарядов была начата под руководством Н.И. Тихомирова в созданной им в 1921 году в Ленинграде ракетной научно-исследовательской лаборатории, переименованной затем в Газодинамическую лабораторию (ГДЛ). Позже в Москве начала действовать группа изучения реактивного движения (МосГирд).

Особенно активизировалась работа по созданию ракетного оружия с начала 1930х годов. Были разработаны и приняты на вооружение в Военно-Воздушных силах реактивные снаряды. Их успешно применяли летом в боях против японских захватчиков в Монголии.

В 1938-40х годах усилиями конструкторов и инженеров создается многозарядная пусковая установка, значительно совершенствуются ракеты. Буквально перед самой войной были приняты решения об их производстве.

После краткого вступления капитан ознакомил нас с материальной частью боевых установок БМ-13 (БМ – боевая машина, 13 – калибр снаряда 132 мм) и БМ-8 (калибр снаряда 82 мм) и устройством реактивных снарядов.

Пусковая установка БМ-13 имела металлическую ферму с накатом из 16 направляющих на пятиметровых двутавровых балках для пуска реактивных снарядов (РС) с калибром 132 мм, каждый весом 42,5 кг, с дальностью полета до 8,5 км. Для того, чтобы зарядить установку, снаряды нужно было поднять на высоту человеческого роста, закрепить на направляющих (а ведь общий вес их для одной установки составлял больше полтонны – 680 кг).

Стекла кабины закрывались откидными броневыми щитами. В кабине находился пульт управления огнем (ПУО). При обороте рукоятки происходило замыкание электроцепи, срабатывал пиропатрон, помещенный в передней части камеры снаряда, воспламенялся реактивный заряд и происходил выстрел. За кабиной помещался ящик с толом, чтобы в случае опасности захвата установок противником, можно было их подорвать.

Установка БМ-8 имела 36 направляющих для пуска РС калибром 82 мм, каждый весом 8 кг, с дальностью стрельбы до 5,5 км.

Согласно инструкции, перемещение БМ разрешалось лишь после их зачехления. В походном состоянии установки были похожи на понтоны.

В боях со всей очевидностью проявились большие достоинства нового оружия, которому народ дал названия «катюша». Исключительно высоким был эффект применения этого оружия против живой силы противника. К тому же, дивизиону «катюш» требовалось не более 5-10 минут, чтобы развернуться на огневой позиции, и 1-2 минуты, чтобы перейти из походного положения в боевое. На заряжение установок БМ-13 в дивизионе требовалось 3-5 минут. За сутки он мог совершить марш до 300 км.

В конце занятий мы задавали капитану много вопросов. Естественно, нас интересовало, кто же является создателем «катюши». Капитан ответил, что в конце июля 1941 года был опубликован указ о присвоении звания Героя Социалистического Труда Андрею Григорьевичу Костикову. Высокое звание он получил за создание этого оружия.

А после ответов на вопросы нам предоставили возможность поближе рассмотреть боевые машины и реактивные снаряды. Кое-кому даже удалость забраться в кабину, повернуть рукоятку управления огнем.

**********


Из истории создания «катюши» и ГМЧ
Впоследствии, во время службы в гвардейских минометных частях (ГМЧ) и особенно в послевоенный период из литературы, я узнал дополнительные подробности из истории создания «катюши» и ГМЧ.

В сентябре 1933 года в Москве по инициативе М.Тухачевского и поддержке С. Орджоникидзе был создан на базе объединения двух коллективов (ГДЛ, возглавляемый И.Т Клементьевым, и МосГирд, возглавляемый Сергеем Павловичем Королевым, будущим гл. конструктором космических систем) Реактивный научно-исследовательский институт (РНИИ, с 1937 г. – НИИ). Начальником РНИИ стал И.Т. Клейменов, зам. начальника – С.П. Королев, затем его сменил военинженер 1го ранга Георгий Эрихович Лангемак. После ареста в конце 1937 г. И.Т. Клейменова и Г.Э. Лангемака, обвиненных в якобы предательской деятельности (расстрелянных в начале 1938 г.) институт возглавил Борис Михайлович Слонимер. Главным инженером (а с 1942 г. – директором) стал Александр Григорьевич Костиков.

Под руководством Г.Э. Лангемака и при участии В.А. Артемьева, И.Т. Клейменова, Е.С. Петрова, Ю.А. Победоносцева и др. в институте была завершена начатая ранее под руководством Н.И. Тихомирова, а затем в ГДЛ под руководством Б.С. Петропавловского и Г.Э. Лангемака разработка реактивных снарядов. Установленные на самолетах, они 20 августа 1939 г. впервые были применены на реке Халхин-Гол в Монголии во время наступления наших войск против японских захватчиков.

Создание и принятие на вооружение авиационных ракетных снарядов ускорило работу по созданию реактивного оружия для сухопутных войск.

Выполнение проекта по созданию самоходной пусковой установки велось коллективом конструкторов во главе с И.И. Гваем, разработка новых реактивных снарядов калибра 132 мм (М 13) конструкторской группой, руководимой Л.Э. Шварцем, в состав которой входили В.А. Артемьев, Д.А. Шилов, А.С. Пономаренко, В.Н. Лужин и др. Работу обеих коллективов координировал начальник 1го конструкторского отдела К.К. Глухарев. От Главного артиллерийского управления координацией работ по созданию ракетного оружия непосредственно занимался зам. начальника управления военный инженер 1го ранга В.В. Аборенков, инженер-химик по образованию.

Главный недостаток ракет при стрельбе с земли был в плохой кучности. Устранить ее можно было только залповой стрельбой.

Поэтому 5 июля 1938 г. ст. инженер группы № 1 Гвай Иван Исидорович представил на технический совет совершенно оригинальный проект механизированной многозарядной установки для стрельбы реактивными снарядами на автомашине ЗИС-5. От предыдущих он отличался тем, что станки на автомашине сводились в единый залповый аппарат с 24мя двухметровыми направляющими, которые размещались поперек продольной оси автомашины. На подготовку залпа из установки требовалось всего 3-4 минуты. Раньше установку подвозили к «передовой» на полигоне, сгружали с автомобиля вручную, укрепляли, заряжали, прицеливались, на что уходило больше часа.

Позднее, в апреле 1939 года, инженер В.Н. Галковский разработал чертежи 16ти зарядной пусковой установки с продольным расположением направляющих, что позволило их удлинить и за счет этого улучшить кучность огня. Так как И.И. Гвай в это время находился в командировке, А.Г. Костиков поручил В.Н. Галковскому разработку новой компоновки направляющих.

В августе 1939 г. новая пусковая установка (БМ-13) была изготовлена и испытана в РНИИ. Это была будущая «катюша».

В сентябре 1939 г. БМ-13 была принята представителем Главного артиллерийского управления для боевых испытаний. 1 ноября того же года она произвела первый залп на полигоне. Родилась «катюша»!

На последнем этапе создания грозного оружия трудились две творческие группы: конструировавшая пусковую установку (И.И Гвай, В.Н. Галковский, А.П. Павленко, А.С. Попов, Н.М. Давыдов, С.П. Пивоваров, С.С. Смирнов, И.В. Ярополов) и усовершенствовавшая реактивный снаряд М-13 (В,А, Артемьев, Ф.Н. Пойда, Ю.А. Победоносцев, Л.Э. Шварц, М.Ф. Фокин, Д.А Шитов, А.С. Пономаренко, А.П. Горшков и др).

(Победоносцев Ю.А., Кузнецов К.М. Первые старты. М. 1976 г., с. 46).


К осени 1941 г. на подмосковном полигоне во время осмотра нового вооружения были произведены залповые пуски ракет из боевых машин БМ-13. Нарком обороны Маршал Советского Союза С.К. Тимошенко, нарком вооружения Д.Ф. Устинев, начальник Генерального штаба генерал армии Г.К. Жуков, нарком боеприпасов Б.Л. Ванников, присутствовавшие на испытаниях, дали высокую оценку новому оружию.

21 июня, за несколько часов до начала войны, Политбюро ЦК ВКП (б) и Совнарком СССР приняли решение о серийном производстве ракетного вооружения и формировании частей реактивной артиллерии. Персональная ответственность за выполнение заданий по выпуску пусковых установок была возложена на наркома минометного вооружения П.Н. Паршина, реактивных снарядов – на наркома боеприпасов Б.Л. Ванникова. Главным предприятием в производстве БМ-13 стал Московский завод «Компрессор», БМ-8 – завод «Красная Пресня».

Первая батарея реактивных установок начала формироваться в конце июня 1941 г. в 1м Московском Краснознаменном училище им. Л.Б. Красина и в ночь на 2 июля своим ходом убыла на Западный фронт. Командовал ею слушатель Военной артиллерийской академии им. Ф.Э. Дзержинского капитан И.А. Флеров. 14 июля в 15.20 батарея дала залп по скоплению живой силы и техники в районе железнодорожного узла Орша. В этот же день батареей был дан залп на переправе через р.Оршица. Действие ее огня было ошеломляющим. В дальнейшем батарея осуществила ряд удачных огневых налетов под Рудней, Смоленском, Ярцевом. Противнику был нанесен большой урон.

Вслед за батареей И.А. Флерова в конце июля – первой половине августа 1941 г. было сформировано еще 8 батарей.

В первых числах октября батарея Флерова оказалась в тылу врага, прорвавшегося двумя мощными танковыми колонами из района Духовщина, севернее Смоленска, и из района Рославля на юге по Старо-Варшавскому шоссе, и замкнувшему кольцо восточнее Вязьмы вокруг значительной части войск Западного фронта.

Двигаясь от д.Гряда к большаку Вязьмя-Юхнов, чтобы вырваться из кольца, батарея попала в засаду у д.Богатырь на Смоленщине.

В завязавшемся бою капитан И.А. Флеров и многие батарейцы погибли. Все боевые машины перед этим они успели взорвать, и ни одна из них не попала врагу.

В этот же период на полях Подмосковья погибли батареи старших лейтенантов Е.Г. Черкесова и Н.Ф. Дятченко, лейтенантов А.М. Куна и И.А. Денисова.

С ростом производства промышленности реактивных установок началось формирование полков, отдельных дивизионов БМ-13 и БМ-8. Чтобы подчеркнуть значение этих частей им присваивались звание «гвардейские» со дня формирования. Официально они именовались гвардейскими минометными частями (ГМЧ).

В начале сентября 1941 г. создаются Центральное командование и Военный Совет ГМЧ. Командующим ГМЧ был назначен военинжинер 1 ранга В.В. Аборенков, членами Военного Совета – бригадный комиссар П.А. Дегтярев, Л.М. Гайдуков (зав. отделом ЦК ВКП(б)), начальником штаба – полковник А.А. Быков, начальником отдела кадров и формирования – полковник И.К. Байбаков.

Для непосредственного руководства боевой деятельностью и снабжением частей реактивной артиллерии в период с 12 по 15 сентября были созданы оперативные группы ГМЧ на четырех фронтах: Северо-Западном (нач. группы полковник Кулешов), Юго-Западном (ген.-майор артиллерии А.Д. Зубанов), Южном (майор Л.М. Воеводин), Брянском (полковник Скугаревский Ф.Н.). Несколько позже оперативные группы появились на Западном фронте (полковник М.Ф. Дягтярев), Калининском (ген.-майор В.Д. Сибирцев), Волховском (прибывший с Северо-Западного фронта ген.-майор П.Н. Кулешов). В ноябре-декабре 1941 г. были созданы армейские группы в 30й и 1й ударной армиях, во 2м кавалерийском корпусе Западного фронта. (см. П.А. Дегтярев, П.П. Ионов. «Катюши» на поле боя». М., 1991. Раздел «Органы управления», с. 17-20).
**********
Наша учеба проходила по ускоренной, даже по сравнению с установленной в военное время, программе. Но на качестве ее это не отразилось. Практически многие основные предметы, приборы (артстрелковая подготовка, прицел с панорамой, буссоль и т.п.) мы уже изучали в минометном училище. Например, подготовка данных для стрельбы из «катюш» мало отличалась от той, что применялась в ствольной артиллерии и минометных частях. Знаком нам был материал и по многим другим дисциплинам. Поэтому на занятиях по ним, как правило, углублялись и совершенствовались ранее полученные нами знания.

Материальную же часть «катюш», тактику их применения изучали, что называется, с азов. На занятиях по огневой подготовке до автоматизма отрабатывались наши действия по расчехлению и зачехлению установок, приведению их в боевое и походное положение.

На практических занятиях с выходом в поле по-прежнему много внимания уделялось выбору огневых позиций (ОП), наблюдательных пунктов (НП), привязке их по карте, определению координат целей.

Боевые же стрельбы за это время учебы нам ни проводить, ни наблюдать не приходилось.

И только перед самым выпуском в училище была организована показательная стрельба боевыми ракетами. За ней мы наблюдали из траншей, открытых на склонах возвышенности, с которой просматривались вдали опушка рощи с расставленными макетами орудий и танков, деревянными щитами.

Трасса стрельбы проходила слева от нас через лощину. С нетерпением все ожидали начала залпа.

Казалось, уже спала суета последних приготовлений. Взводные ещё раз проинструктировали курсантов о порядке, который следует соблюдать во время боевой стрельбы. Уже прибыло на командный пункт командование училища, возвратились в свои подразделения вызванные туда командиры батарей. А напряженность все не спадала. Она незримо чувствовалась в ожидании команды на огневую позицию, оборудованную где-то позади, в ожидании увидеть, наконец, сам залп, представляющийся в виде урагана, сметающего все.

Как-то внезапно вдоль траншей возник шум, и мы обратили свои взоры на дорогу, на которой показалось несколько черных легковых машин.

Въехав на территорию полигона, они остановились возле встречающих их начальника училища генерал-майора Гудяева, полкового комиссара Тесли и других старших командиров из штаба училища.

Из «эмок» вышли несколько генералов и гражданских лиц. Выслушав рапорт начальника училища и поздоровавшись с встречающими, они отправились на командный пункт.

Словно по команде, враз смолк говор в траншеях. С напряженным вниманием мы всматривались в рощу, где вот-вот должно было произойти что-то неведомое.

Стало необычно тихо. Все замерло. И вдруг, позади, слева от нас возник нарастающий грохот, затем в небе стали видны устремившиеся к цели огромные стрелы с ослепительными хвостами, оставляющими за собой беловатые струи таявших в небесной голубизне газов.

В районе мишеней стали рваться снаряды, и все окуталось клубами дыма, загорелась трава, кустарники. Несмотря на большое рассеивание ракет, поражающий эффект нового оружия был потрясающим: ни одна мишень не уцелела. Еще долго после залпа несколько пожарных машин гасили полыхавший в районе рощи огонь.

И хотя в последствии на фронте мне неоднократно приходилось видеть залпы «катюш», этот особенно врезался в память.

Вскоре мы сдали выпускные экзамены. 28 сентября 1942 года состоялся выпуск. Перед строем нам зачитали приказ о присвоении лейтенантских званий. В столовой училища был выпускной праздничный обед. Помнится, завезли даже пиво.

Несколько разочарованными мы были полученным обмундированием. Оно мало походило на комсоставское: хлопчатобумажные гимнастерки и брюки-бриджи, шинели однобортные, красноармейские. Сапоги кирзовые, ремни узкие, как брючные, вместо широких кожаных с пряжкой со звездой и портупеей. Особенно трудно было подобрать сапоги. Попадались все с широкими голенищами. Наконец, выбрал с относительно узкими, но они немного жали, пришлось смириться, подумал – со временем разойдутся. На петлицы получили квадраты защитного цвета. Некоторые выпускники из красных целлулоидных мыльниц вырезали «кубари», вправляли их в сделанные из медных пластинок основания, и они мало чем отличались от настоящих. Такие же кустарно изготовленные «кубари», а так же нарукавные знаки различия можно было приобрести за плату и в военном городке.

Через несколько дней мы выехали в Москву, в Центр формирования ГМЧ, где и должны были получить направления в части.

Хотя в мирное время поезд из Омска до Москвы шел не более трех с половиной суток, на Казанский вокзал мы прибыли только на десятый день.

Мы долго простаивали на станциях и полустанках, пропуская воинские эшелоны с Дальнего Востока, товарняки с боевой техникой. В одном из таких обогнавших нас эшелоне мы увидели закрепленные на открытых платформах покрытые брезентом «катюши» под усиленной охраной автоматчиков. Шел он, видимо, из Челябинска, где, как говорили, находился эвакуированный из Москвы завод по изготовлению реактивных установок. Дважды на узловых станциях наши теплушки перецепляли к другим составам.

В Москве нас разместили в Лефортовских казармах. В коридорах, ожидая вызова, толпилось много командиров. Большинство в эти дни получали направление на Сталинградский фронт, где в то время находился эпицентр сражений. Получили назначения на этот фронт и немало выпускников нашего училища. Добирались они к месту назначения кружным путем – через Актарск и Саратов.

Вскоре в один из кабинетов вызвали и меня. Сидевший за столом майор на вид был строгим, хмурым, сделал замечание, что мне следовало ближе на шаг подойти к нему для рапорта о прибытии, перелистал мое личное дело и, задав несколько вопросов, сделал отметку в лежавшем перед ним листке и сообщил, что я направляюсь в распоряжение опергруппы ГМЧ Западного фронта.

Вместе со мной направление в эту группу получили выпускники нашего училища Петр Лось и Леонид Бобруйко.

Получив документы, на следующий день мы с Киевского вокзала выехали в Малоярославец.

На станцию прибыли под вечер. Лось пошел разыскивать военного коменданта, чтобы узнать, как нам добраться в штаб опергруппы ГМЧ. Возвратился он только минут через сорок, провел нас в пристанционный сквер, где в тени деревьев мы увидели «эмку». Прибывший на ней из штаба опергруппы майор вручил мне и Л.Бобруйко назначение в 28й отдельный гвардейский минометный дивизион, проездные документы, разъяснил, где и как следует его разыскивать. П.Лось получил назначение в другую часть. У меня создалось впечатление, что о нашем прибытии в опергруппе были предупреждены, и все необходимые документы там были заранее подготовлены.

Для того, чтобы добраться к месту назначения, нужно было возвращаться в Москву. На перроне Белорусского вокзала долго пришлось ожидать поезда. Наконец, удалось сесть на товарняк. Проехали Кубинку, Можайск, Бородино. Сошли на какой-то небольшой станции. Дальше поезда вообще не шли. Здание вокзала было разрушено, и он располагался в двух теплушках, снятых с колес. На площадке у железнодорожных путей было свалено много разбитой немецкой и нашей техники, подготовленной для отправки в тыл на переплавку.

На попутной полуторке из медсанбата, на которой на станцию приезжала за медикаментами женщина-врач, а затем пешком проселочными дорогами стали добираться до деревушки, вблизи которой в лесном массиве должны были найти расположение дивизиона.

В указанном районе мы, изрядно поблуждав по лесу, напичканном воинскими частями, дивизион не нашли. В конце концов, удалось выяснить, что он снялся с этого места. Начальник артиллерии корпуса, к которому мы обратились, посоветовал нам добираться до армейской группы ГМЧ и там узнать новое место дислокации дивизиона. Связавшись с кем-то по телефону, он, достав свою карту, начертил нам на листке бумаги маршрут, по которому нам следовало найти штаб опергруппы.

Переночевав в лесу, мы с рассветом следующего дня, выйдя из лесного массива, свернули, как это было указанно на схеме, на полевую дорогу, петлявшую среди чистого поля к видневшейся вдали на небольшой возвышенности сосновой рощи.

Не обошлось и без происшествия. Не доходя метров двести до места, где дорога делала поворот от опушки рощи, огибая расположенный в низине местами заболоченный луг, в редком кустарнике с ограждением, немного нарушенном, из длинных жердей, горизонтально укрепленных на невысоких столбиках, не придав внимания маячившему неподалеку щиту на березке, мы, чтобы сократить путь, перебрались через ограждение и направились напрямик к лесу, в который вела дорога по ту сторону луга. Дойдя до середины его, неожиданно увидели на покосившемся столбике ещё один фанерный щит, который раньше не заметили. Черной краской на нем было выведено: «Внимание! Минное поле!». Возможно, ещё один шаг – и случилось бы непоправимое. Опасаясь сойти с едва заметной, протоптанной нами тропинки, мы чуть ли не бегом стали поспешно возвращаться назад, к жердевому ограждению. Только перебравшись через него, перевели дух. В дальнейшем были более внимательны и осмотрительны.

До опергруппы добрались под вечер. Нам повезло. В штабе сказали, что утром из дивизиона прибудет за продуктами полуторка, и она сможет забрать нас.


1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница